Чтение онлайн

— Пустяки? — Её рука взлетела ко рту. — Рокко. Это не пустяк. И ты получил эти отметины не в драке. Это пытка. Кто-то пытал тебя. Это был Чезаре?

Слова покинули его. Как он мог объяснить необходимость наказывать себя за каждый свой поступок, который терзал его душу? Целой жизни наших Отцов и Девы Марии было бы недостаточно, чтобы искупить его грехи. Это было что-то слишком глубоко личное, чтобы объяснять. Даже Клэй не знал, зачем он посещал подземелье или какое утешение искал под ударами кнута.

— Иди

в постель. — Он сунул пистолет под подушку и натянул рубашку.

— Я хочу знать, что случилось. — Она скрестила руки на груди, и ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что это была не та девушка, карабкавшаяся по берегу реки, с мокрым от крови и слёз лицом, которая кричала ему, чтобы он оставил её в покое, девушка, которая убежала, оставила его, не попрощавшись. У этой Грейс были борьба и мужество, и она не собиралась отступать.

— Я сказал, оставь это, — отрезал он.

— Нет.

— Господи Иисусе, блядь, Грейс. — Его голос поднялся до крика, и он хлопнул рукой по кровати. Он знал, что слишком остро реагирует, но кошмар всё ещё был с ним, пробираясь сквозь его сердце. — Это не имеет к тебе никакого отношения. Есть вещи, которые ты просто не можешь исцелить.

— Твоя боль — это всё, что связано со мной. — Она сжала губы и посмотрела на него. — Душевные боль и травмы — это то, что я лечу. И не смей больше так со мной разговаривать, или я выйду за эту дверь.

Его рот открылся и снова закрылся. Когда он говорил таким тоном с солдатами Тоскани и их помощниками, они чуть не ссались от страха. Когда он хмуро смотрел на людей, которых выслеживал, те дрожали от ужаса. Но Грейс, меньше его ростом, четверть его силы, великолепно обнажённая рядом с его кроватью, не принимала его дерьмо, и он никогда в жизни не был так возбуждён.

— Ничего не происходит без моего согласия. — Это было всё, что он собирался ей сказать, и даже это откровение прозвучало сквозь стиснутые зубы.

— Кинк (*Kink, в буквальном переводе — странность, отклонение, ненормальность. Обычно это явление носит эротический оттенок, то есть кинк — это особо возбуждающая ненормальность, в чём бы она ни выражалась. Прим. перев.)? — Выражение её лица стало задумчивым.

— Чёрт возьми, нет.

Она хотела большего, и он мог видеть, как внутренняя борьба отражается на её лице, но, к счастью, она сдержалась и забралась в постель рядом с ним.

— Тебе лучше не знакомить меня с тем, кто сделал это с тобой.

Её свирепое выражение лица и угрожающие слова заставили его рассмеяться.

— Я никогда больше не поверю тебе, когда ты скажешь мне, что ты против насилия, cara mia (*дорогая моя, итал., прим. перев.).

— Не тогда, когда кто-то, о ком я забочусь, ранен.

Блядь. Её забота заставила его сердце сжаться в груди. Она заботилась о нём. Это было больше, чем он когда-либо

надеялся в ту ночь, когда она убежала, больше, чем он мечтал в последующие годы одиночества.

— Иди сюда, Грейси. — Улыбка тронула уголки его губ. — У меня есть ещё кое-что, что болит, и ты можешь поцелуем прогнать боль.

— Опять? — Она переползла через кровать и оседлала его бедра. — Я не думала, что ты…

— Я что? — Он накрыл её грудь ладонями, крепко сжимая полушария.

— Будешь в состоянии сделать это снова так скоро. — Её ноги раздвинулись, и она покачала своей влажной киской над его членом, уже твёрдым как камень и снова готовым к ней.

— Почему нет? В моей постели самая сексуальная женщина в городе. И если я правильно помню, раньше это никогда не было проблемой. Раньше ты умоляла меня сделать перерыв. — Он выпятил грудь, гордясь своей юношеской выносливостью, и потянулся к тумбочке за презервативом.

— Ты… теперь старше.

— Что? — Он замер с пакетиком презерватива в зубах.

— Ну, тебе сейчас за тридцать… — Её щеки вспыхнули, и она опустила глаза.

— Господи Иисусе. — Он разорвал упаковку и надел презерватив, затем приподнял её, повернув бедра так, чтобы головка его члена просто проникла в неё. — Ты думаешь, я не смогу угнаться за тобой? Я всё такой же, как и тогда, и даже больше. Больше. Сильнее. Быстрее. И я могу трахаться всю грёбаную ночь напролёт.

Тело Грейс затряслось, и он приподнял её подбородок одним пальцем, чтобы увидеть, как она смеётся.

— Маленькая шалунья. Ты точно знаешь, куда вонзить нож.

— Я люблю тебя таким, — сказала она, проводя руками по его плечам. — Ты прекрасен. Неважно, сколько тебе лет…

Он прервал её поцелуем, когда вонзил свой член в её тёплое, влажное тепло. Грейс ахнула ему в рот, и он подтолкнул её вверх.

— Оседлай меня, dolcezza (*сладкая, итал., прим. перев.). Я хочу услышать, как ты кричишь, когда твой старик доставляет тебе удовольствие.

— Так романтично.

— Прямо сейчас я вне романтики. Ты такая чертовски горячая и влажная, я не могу думать ни о чём другом. — Он приподнял её и скользнул глубже, его бедра раздвинули её ноги шире.

— Это твоя вина. — Она откинулась назад, сжимая его член, её руки ласкали его грудь, и, чёрт возьми, это было самое горячее, что он когда-либо видел. — То, как ты прикасаешься ко мне, как ты говоришь со мной и смотришь на меня. Всё в тебе возбуждает меня.

И всё в ней возбуждало его. Теперь он понял, почему Чезаре говорил, что женщины делают мужчину слабым. Он бы умер за это — не только за сам акт, но и за связь с ней, которая превратила встречу из простого физического контакта в нечто, питающее его душу. Чезаре был опасен для его тела, но Грейс была опасна для его сердца.