Чтение онлайн

— Это чушь несусветная! — Майя не переставала возмущаться поведением брата.

— Его можно понять… Майя… но мне обидно, до чертиков! Дежавю. Он поступил ровным счетом так же, как сделал это Женя. Значит, причина во мне.

— Причина в том, что он дурак.

Майя весь вечер сидела у Тины, пытаясь ее успокоить.

— Не могут быть все дураками, а я одна умной.

— Могут. Ты не только умная, но и привлекательная. При этом сильная и целеустремленная личность.

— Я — эгоистка.

— Да, но в хорошем смысле этого слова.

— У этого слова нет

хорошего смысла. — Тина не знала, злиться ей на Сашу, обижаться или пытаться понять. Копалась в себе, будто была в чем-то виноватой.

— Ты психолог — тебе лучше знать про смыслы. А я тебе скажу, что я лучше знаю своего брата. Он каким был чумным, таким и остался. У него неадекватный взгляд на мир и людей. Но, тем не менее, внутри он порядочный и добрый. Все, что он говорит — это внешняя оболочка. Не слушай. Перебесится и сам прибежит. Только не бросай его.

— Майка, он снова начал демонстративно избегать меня.

— Ничего, я с ним еще поговорю.

— Как Женя.

— Они, конечно, чем-то похожи… Но он не Женя. Все будет в порядке.

— Я говорил, что не надо было брать его в штат на постоянной основе! Мы сами пытаемся себя обмануть. — Захар Ломов сидел за столом нахмурившись. — Если бы мы изолировали его как предполагалось вначале, он не травил бы себя наркотой, прячась от видеокамер в душевой кабинке.

Петр Гольдштейн прохаживался мимо стола — направо, потом налево, потом снова направо… А Ломов продолжал:

— Надо было уже давно запретить эти поездки вниз. Яблоко от яблони, знаешь ли… Никому из них нельзя доверять. А лучше вообще, закрыть за перевозку наркоты через кордон. Ты уверен, что он не взялся за роль курьера? Если в отделе наркотиков узнают, что мы его покрываем, то не только он не удержится за свою карточку.

Петр Гольдштейн знал, что Ломов откровенно недолюбливал нижних. Было за что — три огнестрельных ранения. Все же не удержался, чтобы не возразить.

— Привязать как теленка и загонять в Центр управления по мере надобности. Мы приняли совместное решение, и ты, между прочим, согласился с этим. Привязать, не посадить в клетку. Разницу понимаешь? — Он остановился напротив Ломова, пробуравливая его взглядом.

Ломов скорчил недовольную гримасу, а его молчание позволило Гольдштейну развить тему:

— Пока что я контролирую каждый его шаг. И все практически нормально, за исключением этой галлюциногенной дряни. Он человек, не меньше человек, чем ты или я. У него есть слабости, и еще хорошо, что эти слабости — не жадность и желание сделать из себя идола. Представь, сколько в нем генного мусора. — Дальше Гольдштейн говорил, чеканя почти каждое слово: — Про небору — поговорю. К ней — только психологическая зависимость. За решетку надолго не закроешь, а доверие парня потеряешь.

— Да, конечно, он хороший парень, но почему-то не всех хороших парней снизу перетягивают сюда. Ты не задумывался, почему? — Ломов был непреклонен. Задавая вопрос, откинулся на спину кресла, на котором сидел и сложил руки крест-накрест.

— Почему же?

— Это прецедент, если можно одному, почему нельзя другим? Если пойти по такому принципу, разрушится вся система. — Как многие из старых вояк, он был предан системе, будто близкому человеку, и готов был пожертвовать многим для обеспечения ее безопасности.

Петру

Гольдштейну не сложно было предугадать, что он скажет дальше.

— Потому что не существует критериев для определения «хороший парень», — продолжал Ломов. — Каждый по своему хорош. Не так ли? Рейтинг удерживает порядок. Каждый знает свое место. Рейтинг дает здоровую конкуренцию и прогресс. Ты отпускаешь его вниз и не боишься, что он сболтнет там лишнее?

— Не отпускать вниз — это такое же лишение свободы, как закрыть в клетке. Он все понимает. — Петр Гольдштейн одернул руку, потянувшуюся за ухо и продолжил с новым рвением. — Нужно найти ему какое-то другое применение, отвлечь что-ли. Занять. Чтобы он почувствовал ответственность за других, свою причастность. Чтобы не думал, что он изгой, не такой как все.

— Ну вот. Здесь, как ты говоришь, на свободе, он чувствует себя изгоем, и у него едет крыша. Тебя это не смущает? — нашлись контраргументы и выводы у Ломова.

— Смущает. — В этом Петр Гольдштейн был с ним согласен. — Быть вне системы — это то же самое, что попасть одному за пределы Рейтполиса. Поначалу даже интересно, новые впечатления, но со временем одиночество обгладывает до костей.

— Вот именно. Может, ему устроить экскурию за купол? Пошляется по пустыне без атмоферы, припечется чуток на солнышке, сразу почувствует разницу. И что значит быть одному. И что значит киснуть, когда причины нет, абсолютно.

Захар Ломов скривился, наблюдая за тем как его собеседник, поджав губы, отвел взгляд.

— Одиночество. Не такой как все, — передразнил Гольдштейна. Затем выдал глубокий «ох» и сменил интонацию в голосе на более спокойную.

— Если у него совсем поедет крыша, и он учудит что-нибудь, угроза будет более чем реальна. А наша задача — предупреждать угрозы. Делай выводы. Он сам дает повод. Мы его закрываем за перевоз наркотиков, а ты убеждаешь в том, что сотрудничество ему придется продолжать. По сути, большую часть времени между сменами он и так сидит взаперти. Это практически ничем не отличается от сидения на нарах. За малым исключением: в тюрьме он будет нормально питаться и не гробить здоровье галлюциногенами. И, конечно же, меньше будет возможности поделиться информацией с другими.

Гольдштейн и Ломов не впервые обсуждали ситуацию с центром управления Рейтполиса и проблемы, появившиеся в связи с необходимостью держать в штате Гуляку. На памяти Захара Ломова, а отдал он службе более сорока лет жизни и немалую часть своего здоровья, кроме происшедшего два года назад инцидента, не было каких-либо проблем с системой управления. До недавнего времени каждый сотрудник сетевой безопасности ни на долю секунды не сомневался в компетентности Совета Модераторов, стоящих во главе всего. Миллиардный Рейтполис жил в целом стабильной размеренной жизнью, за исключением мелких инцидентов, с которыми легко справлялись технические службы. Общепринятым было мнение, что все жизненные процессы, будь то движение транспорта или ремонт купола, выращивание и доставка пищи, защита от внешних и внутренних угроз, контролируется Советом Модераторов. На сетевых экранах регулярно выступали хорошо известные всем личности, рассказывая о новостях науки и техники, космических открытиях, о победах над болезнями и рецептах долголетия, о воспитании детей и о произведениях искусств, — обо всем, что способно сделать жизнь Рейтполиса комфортной и открывать новые перспективы для развития.