Чтение онлайн

— Сюда, — шепчу я.

Я тащу его к ряду душевых с грязными полами, мылом и канализационными стоками. Я нахожу два куска мыла, один вдвое больше второго.

— Раскрой ладонь, — говорю я ему. — Скользкое. Не урони его. Здесь не так много мыла, сегодня нам повезло.

Несколько секунд он молчит, и я начинаю беспокоиться.

— Ты все еще здесь? — Интересно, а что если это ловушка?

Если это был план. Что если его послали, чтобы убить меня, в темноте, в этой маленькой комнате. Я не знала, что

они собираются со мной делать, я не знала, достаточно ли им моей изоляции, но я всегда знала, что они могут меня убить. Мне всегда казалось, что это самый вероятный вариант.

Я не могу сказать, что я этого не заслуживаю.

Но я здесь за поступок, который никогда не хотела совершить, и мне кажется, им все равно, что это был несчастный случай.

Мои родители никогда не попытались помочь мне.

Я не слышу звука душа, и сердце замирает. Эта комната редко была занята, но здесь бывали другие, чаще всего по одному или по двое. Я пришла к выводу, что жители приюта либо сошли с ума и не могут найти дорогу в душ, либо он их мало волнует.

Я тяжело дышу.

— Как тебя зовут? — Его голос пронзает воздух и мое сознание. Я чувствую его дыхание гораздо ближе, чем раньше. Мое сердце скачет, и я - не знаю почему - не могу его контролировать.

— Почему ты не хочешь назвать свое имя?

— Ты раскрыл ладонь? — спрашиваю я с сухостью во рту и хрипом в голосе.

Он перемещается вперед, и я боюсь дышать. Его пальцы роются в одежде, которой у меня никогда не было, и я успеваю вздохнуть. Пока он не касается моей кожи. Пока он не касается моей кожи. Пока он не касается моей кожи. Это похоже на тайну.

Моя футболка много раз стиралась в жесткой воде этого места и похожа на мешок, накинутый на кожу. Я опускаю большой кусок мыла в его руку и на цыпочках отхожу.

— Я включу тебе душ, — говорю я, стараясь, чтобы никто меня не услышал.

— Что делать с моей одеждой? — Он все еще слишком близко.

Я тысячу раз моргаю в темноте.

— Ты должен ее снять.

Он смеется, но звучит это как веселые вздохи.

— Нет, я знаю. Что с ней делать, пока я принимаю душ?

— Старайся ее не намочить.

Он делает глубокий вдох.

— Сколько у нас времени?

— Две минуты.

— Господи, что же ты не сказала раньше...

Я включаю его душ, потом - свой, и его жалобы тонут под обстрелом едва работающих кранов.

Мои движения механические. Я много раз это делала и запомнила более эффективные методы мытья, ополаскивания и дозировки мыла для тела и волос. Здесь нет полотенец, поэтому не старайтесь себя сильно мочить. Если вы не будете просыхать, то на следующей неделе загнетесь от пневмонии. Я-то знаю.

Девяносто секунд я мну волосы, а потом залезаю обратно в рваную одежду. Хочу признаться: мои теннисные туфли - единственное,

что еще находится в приемлемом состоянии.

Мы не должны долго здесь находиться.

Сокамерник почти сразу следует моему примеру. Я рада, что он быстро учится.

— Возьмись за мою рубашку, — приказываю я. — Нужно поторопиться.

Его пальцы легко скользят по моей спине, так медленно, что мне приходится закусить губу, чтобы приглушить интенсивность его касаний. Я почти останавливаюсь на месте. Никто никогда не дотрагивался до меня руками.

Я должна поторопиться, пока его пальцы не вернулись. Он спотыкается, чтобы догнать меня.

Сокамерник не перестает смотреть на меня, пока мы наконец не оказываемся запертыми в четырех замкнутых стенах.

Я забиваюсь в свой угол. Мои кровать, одеяло и подушка все еще у него. Я прощаю ему невежество, наверное, до дружбы еще далеко. Может, я поторопилась помогать ему. Может, он здесь и правда, чтобы заставить меня страдать. Но если я не согреюсь, то заболею. Мои волосы слишком мокрые, обычно я заворачиваюсь в одеяло, но оно по-прежнему на его стороне.

Наверное, я всё ещё боюсь его.

Я дышу слишком часто, перевожу взгляд слишком резко, в тусклом свете дня.

Сокамерник оборачивает мои плечи двумя одеялами.

Одно мое.

Одно его.

— Прости, что я такой мудак, — шепчет он в стену.

Он меня не трогает, и я разочарована счастлива, что он этого не делает. Я бы хотела, чтобы он это сделал. Но он не должен. Никто никогда не должен прикасаться ко мне.

— Я Адам, — медленно говорит он.

Он отходит от меня. Одной рукой он передвигает кровать на мою сторону.

Адам.

Такое красивое имя. У сокамерника отличное имя.

Это имя мне всегда нравилось, но не могу вспомнить почему.

Не теряя времени, я забираюсь на свой матрас с едва прикрытыми пружинами; я так истощена, что едва ощущаю металлические спирали, угрожающие проткнуть мою кожу.

Я не спала более двадцати четырех часов. Пока истощение поглощает мое тело, я могу думать только об Адаме и о том, какое красивое у него имя.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.