Чтение онлайн

Никто не дотрагивался до меня в течение двухсот шестидесяти четырех дней.

Иногда я думаю, что одиночество может прорваться сквозь кожу, а иногда не уверена, решат ли что-то плач, смех, крики и истерики. Иногда я отчаянно хочу прикоснуться к нему, чтобы почувствовать, будто в альтернативной Вселенной я падаю с обрыва и никто не сможет меня найти.

Это не кажется невозможным.

Я кричала в течение многих лет, и никто никогда не слышал меня.

— Ты голодна? — Сейчас его голос более низкий, немного обеспокоенный.

Я

голодала двести шестьдесят четыре дня.

— Нет.

Это слово значит больше, чем сломанное дыхание, он избегает моих губ, и я оборачиваюсь, я не должна, но я это делаю, и он смотрит на меня. Изучает меня. Его губы едва приоткрыты, ноги сдвинуты набок, ресницы моргают.

Что-то ударяет меня в живот.

Его глаза. Что-то в его глазах.

Это не он, не он, не он, не он, не он.

Я скрываюсь от мира. Блокирую его. Резко поворачиваю ключ.

Меня поглощает темнота.

— Эй...

Мои глаза резко распахиваются. Два разбитых окна заполняют мой рот стеклом.

— Что это? — Ему не удалось изобразить скуку, скорее апатию.

Ничего.

Я сосредотачиваюсь на прозрачных квадратах между мной и свободой. Я хочу разбить этот мир вдребезги. Я хочу быть больше, лучше, сильнее.

Я хочу быть злее… злее… злее.

Я хочу быть птицей, которая улетает.

—Что ты пишешь? — Сокамерник снова говорит.

В его словах рвота.

Они раздражают мой желудок.

Этот лист бумаги - моя фарфоровая ваза.

— Почему ты не хочешь ответить мне? — Он слишком близко, слишком близко, слишком близко.

Никто никогда не достаточно близко.

Я всасываю воздух и жду, когда он уйдет из моей жизни, как и все остальное. Глаза смотрят в окна, в будущее. Обещание чего-то грандиозного, чего-то большего, безумное здание из моих костей, как объяснение моего бездействия, чтобы все не разрушить. Там будет птица. Она будет белая с золотыми полосами в форме короны на голове. Она будет лететь. Там будет птица.

Она будет...

— Эй...

— Ты не можешь прикасаться ко мне, — шепчу я.

Я обманываю, это то, что я ему не скажу. Он может коснуться меня, что я никогда не скажу ему.

«Пожалуйста, прикоснись ко мне», - хочу я сказать.

Но бывает, когда люди прикасаются, случается кое-что. Странные вещи. Плохие вещи.

Мертвые вещи.

Я не помню тепло объятий. Мои руки болят от неизбежного льда изоляции. Моя мать не могла удержать меня в своих руках. Мой отец не мог согреть мои замерзшие руки. Я живу в несуществующем мире.

Здравствуй.

Мир.

Ты меня забудешь.

Стук-стук.

Сокамерник встает на ноги.

Пришло время принимать душ.

Дверь открывается в бездну.

Без цвета, без света, без чего-либо иного, кроме потустороннего ужаса. Без слов. Без пути.

Просто открытая дверь, которая каждый раз несет одно и то же.

У сокамерника есть

вопросы.

— Что за черт? — Он смотрит на меня с мыслью о побеге. — Они отпускают нас?

Они никогда нас не отпустят.

— Пришло время принимать душ.

— Душ? — Его голос ломается, но в нем по-прежнему чувствуется любопытство.

— У нас немного времени, — говорю я ему. — Мы должны поторопиться.

— Подожди, что? — Он тянется к моей руке, но я вырываюсь. — Там же тьма, мы даже не увидим, куда идем...

— Быстрее. — Я фокусируюсь на полу. — Держись за мою рубашку.

— Что ты говоришь...

Звук сигнала. Секундный гудок говорит о закрытии. Вскоре все клетки предупреждающе вибрируют и дверь начинает закрываться. Я хватаю его за рубашку и тащу в темноту.

— Не. Говори. Ничего.

— Но...

— Ничего, — шиплю я.

Я хватаю его за рубашку и тащу за собой, это похоже на лабиринт психушки. Этот дом – центр для проблемных подростков, беспризорников из неполных семей, безопасное место для психически неустойчивых. Это тюрьма. Они кормят нас чем-то странным, мы никогда не видим друг друга, только редкие вспышки света, проникающие сквозь трещины в стеклах, которые они называют окнами. Ночи пронзают крики и рыдания, вопли и звуки пыток, звуки, ломающие кости и кожу, которые я никогда не забуду. Я провела три месяца в обществе своей вони. Никто не говорил мне, где находятся ванные комнаты и душ. Никто никогда не рассказывал мне, как работает система. Никто не говорит с вами, если только не сообщает плохие новости. Никто никогда не прикасается к вам. Парни и девушки никогда не видели друг друга.

До вчерашнего вечера.

Это не может быть совпадением.

Мои глаза начинают привыкать к искусственной ночной темноте. Мои пальцы чувствуют путь через коридоры, а сокамерник не произносит ни слова. Я почти горжусь им. Он почти на фут выше меня, его тело жесткое и твердое, мускулистое и сильное, он примерно моего возраста. Мир еще не сломал его. Это слепая свобода.

— Что...

Я тащу его за рубашку, что несколько сложнее, чем заставить его молчать. Мы еще не пересекли коридор. Я ощущаю странное желание защитить его, того, кто мог бы сломать меня двумя пальцами. Он не понимает, как незнание делает его уязвимым. Он не понимает, что они могут убить его без причины.

Я решила не бояться его. Я решила, что его поступки скорее необдуманные, чем угрожающие. Он кажется таким знакомым… таким знакомым… таким знакомым мне. Я знала мальчика с такими же синими глазами, и мои воспоминания не позволяют мне его ненавидеть.

Возможно, я хотела бы с ним подружиться.

До стены остается шесть футов, грубая тропа разглаживается, а это значит, что мы на верном пути. Два фута до деревянной двери с отбитой ручкой и кучей осколков. Три удара сердца, чтобы убедиться, что мы одни. Один фут к двери. Один мягкий скрип, и щель расширяется, показывая лишь пародию на мои ожидания.