Путь к Софии
Шрифт:
— А, это вы! — сказала она, когда Филипп ввел врача в затянутую дымом комнату. — Входите! Право, у человека столько обязанностей, что для заботы о здоровье не остается времени.
— Я мог бы и завтра, сударыня...
— Нет, зачем же, прошу вас!..
Маргарет представила мужчин друг другу — фамилию Климента она, конечно, забыла, но Филипп подсказал — и с улыбкой обратилась к генералу:
— Валентайн, пожалуйста, посидите в соседней комнате, хорошо? Господин Задгорский, надеюсь, составит вам компанию.
— Почту за честь, — немедля отозвался Филипп.
Маргарет
— На что жалуетесь?
Она молчала, возможно, припоминая, что говорила ему в лазарете. Потом поглядела на дверь в соседнюю комнату, откуда доносились голоса мужчин, и пожала плечами:
— Ничего определенного, доктор! Когда дышу, ощущаю тяжесть.
— Будьте любезны, сядьте... Откройте рот. Против света, пожалуйста.
Он посмотрел ей горло, посчитал пульс, оттянул нижнее веко. Эти обычные прикосновения сейчас почему-то его смущали, и он старался ни излишней торопливостью, ни медлительностью движений не выдать чувств, с которыми сюда пришел. Его стесняли и мужчины за стеной. Он не ожидал увидеть их здесь. И хотя было вполне естественным встретить у миссис Джексон ее спутника и молодого хозяина дома, Климент почему-то усмотрел в их присутствии обидное пренебрежение к его собственной персоне.
— Вы, оказывается, учились в России? Да? — спросила вдруг американка.
Он быстро заглянул ей в глаза; вспыхнувшая в нем подозрительность мгновенно связала ее приглашение с этим неожиданным интересом к его прошлому и сразу же отодвинула его увлечение куда-то на задний план.
— Удивляюсь, что вам это известно, сударыня...
— Да как-то зашла речь...
— Кто был так любезен вас осведомить?
Она небрежно махнула рукой, но он настаивал:
— Может быть, господин Филипп Задгорский?
— Не помню. И это неважно, — сказала она, окидывая его взглядом кокетливым и в то же время испытующим. — Мне интересно услышать, что думает о войне болгарин, учившийся в России. Любопытство журналистки!
— Но я вас разочарую, сударыня. Я только врач, особого интереса к политике не питаю. Я жду мира, потому что ежедневно вижу страдания...
— И больше вы мне ничего не скажете?
Он пожал плечами.
— Может, вы боитесь? — сказала она с шутливым вызовом.
— Вас?
Она рассмеялась. Рассмеялся и он, хотя нервы у него были натянуты до предела. В самом деле, зачем она его выспрашивает? Кто-то ей поручил это? Сен-Клер? Не взял ли тот его уже на заметку?
— Раз вы уж так настаиваете... хорошо, госпожа Джексон! Признаюсь, лично мне война дала кое-что полезное.
— Да?.. — Она не спускала с него умных глаз.
— Доктора Грина, сударыня.
— Доктора Грина из госпиталя леди Эмили? Нет, я решительно не понимаю.
— Да, доктора Грина, которому я несколько месяцев ассистирую. Это хирург высшего класса. Даже если бы я приехал в Англию, вряд ли я имел бы счастье так долго работать под его руководством.
— Мне кажется, вы увели разговор в сторону, доктор!
— Так же, как и вы, сударыня.
— О! — Она сделала комическую гримаску, изображая смущение. — Что поделаешь — раз это необходимо, — со вздохом сказала она.
Обычно ее раздевала горничная, мисс Далайла, но сейчас Маргарет как будто бы забыла про нее. Она подошла к стоявшему на комоде зеркалу и, наблюдая в нем за отражением молодого врача внезапно потемневшими глазами, медленно, одну за другой стала расстегивать пуговицы.
Отойдя к двери, Климент ждал, пока она разденется. Сизые облака табачного дыма, постель, огненные волосы красивой зрелой женщины, стоявшей у зеркала, напомнили ему увлечения студенческих лет в Петербурге. Он вспомнил Олю — милую, хорошенькую девушку. Вспомнил он и квартирную хозяйку, жену купца. Белая, сдобная — та сама с ним заигрывала. Он давно забыл про них, а теперь воспоминания о тех днях всплыли у него в памяти, и причиной этого, наверное, была миссис Джексон. Но вот сейчас она нарочно медленно раздевается, а он сам не свой из-за ее странных вопросов о войне. А вдруг это все-таки ловушка? Пустяки! «Это моя фантазия! — решил он. — Они не стали бы так со мной церемониться!»
— Вы готовы? — спросил он.
Белизна ее тела, сверкающего под светом лампы, под огненной копной волос, властно влекла его к себе. Он подошел, бессмысленно бормоча банальные слова, беспричинно извиняясь, приставил трубку и стал ее выслушивать.
— Не дышите... дышите... Глубже!.. — говорил он, а глаза невольно рассматривали ее плечи, спину, грудь...
Странно! Ее близость охладила Климента. Грудь у нее была уже не такая крепкая, на спине большие желтые пятна. На шее морщинки, незаметные раньше под слоем пудры. «Сколько ей лет?» — подумал он.
— Ну, что вы находите? — спросила она изменившимся, низким грудным голосом.
— Минутку... Дышите глубже! Так. Повернитесь спиной, пожалуйста...
Он начал ее выстукивать. Вслушиваясь в чистые тона грудной клетки, он невольно слышал мужские голоса в соседней комнате. «Как все это гадко. Она здесь, с врачом, обнаженная... они там... их голоса... Возможно, она меня и не намеренно выспрашивала о войне, но как же она порочна, как порочна! — поймал он наконец ускользавшее от него слово. — А ты сам, доктор Будинов, не с таким же намерением сюда пришел?..» — спросил он себя и сразу же почувствовал к себе отвращение.
Он отодвинулся от нее и сказал:
— Видимо, вы простыли в дороге. — Никаких хрипов он не слышал, тоны были нормальные, но ему хотелось как-то оправдаться перед собой.
Она посмотрела на него с откровенной насмешкой.
— Вы находите?
— Да, в левой стороне.
И он сердито произнес несколько латинских фраз, которые вернули ему не только равновесие, но и уважение к себе.
— Разумеется, я не хочу пугать вас пневмонией...
— О! Но вы, доктор, в самом деле меня пугаете! Неужели она действительно мне грозит? Я хочу сказать, вы это допускаете?