Путь к Софии
Шрифт:
— Коллега Гей предпочитает сперва напечатать об этом в своей газете. В конце концов, ему за это платят!
Все рассмеялись.
— Внимание, господа! — воскликнул Позитано. — Дорогой Гей, будьте любезны, повернитесь немножко сюда — наши друзья Мустафа-бей и Ахмед Шюкри, я уверен, интересуются этим не меньше остальных...
Поглощенный своими мыслями, мистер Гей то ли его не слышал, то ли притворился, что не слышал. Он зажег папиросу, сделал затяжку и, выпуская дым, сказал:
— Дантов ад и все его девять кругов, Люцифер... и кто там еще, я уже забыл — все это бледнеет перед тем,
Оба турка, которым было плохо слышно, поспешили занять более удобное место и встали позади Андреа, он слышал у себя за спиной их сопение.
— Что рассказать вам о позициях, — несколько рассеянно начал Гей. Его взгляд остановился на каком-то тепличном растении. — Зеленые горы, Гривица, Опанеша... — Эти названия ничего не говорят тому, кто там не был. Вы судите только по цифрам: столько-то атак и контратак, столько-то тысяч убитых и раненых. К тому же мне известно наперед, что вы знаете о сражениях все, что вам хочется знать...
Он перевел взгляд на турок, стоявших позади Андреа, а потом на соседа Позитано — обрюзгшего турецкого полковника.
— Нет, господа, не то, что происходит на позициях, заставило меня сорваться оттуда... Ваши войска сражаются стойко. Храбрые солдаты.
— О Гази Османе, о победителе расскажи!..
— Маршал — человек твердый, смелый, непреклонный... Он в своей стихии, и, можно сказать, благодаря ему...
— Да пошлет ему аллах еще много побед! — воскликнули в один голос все три турка.
А полковник удовлетворенно добавил:
— Тогда все будет хорошо!
Гей опять остановил на нем взгляд и задумчиво затянулся папиросой.
— А как русские? — спросил Гея полковник Аликс.
Он стоял все время молча и неподвижно, словно статуя. И, задав вопрос, снова будто окаменел.
— Русские? — оживился Гей. — Факты требуют, чтобы мы не скрывали правду. Осада одинаково тяжела и для них, да! Вероятно, они несут вдвое большие потери.
— Слава аллаху...
— Но они дерутся, господа! Они дерутся так, что... Да, понимаю, это не очень нравится господам турецким офицерам! Впрочем, я только корреспондент, который к тому же уезжает в Англию. Я не намерен высказываться по военным вопросам.
Последняя фраза Гея прозвучала холодно и неприязненно. Он иронически улыбнулся. И эта столь заметная перемена, которая, наверное, оскорбляла трех османов, отозвалась в Андреа бурной радостью. «Вот чистая правда, — подумал он, — хотя и сказанная не до конца. Но скрыть ее англичанин не мог...»
— Но ведь вы же обещали нам, господин Гей, рассказать о мертвом городе...
Все насторожились. И вдруг через широкие стеклянные двери, соединявшие зимний сад с салоном, ворвались звуки веселой музыки, и это было так неожиданно и так не вязалось с разговором, что на какое-то мгновение все оторопели...
— Да, о мертвом городе, — повторил Гей, возвращая своих слушателей к прежнему серьезному настроению. — Я говорю не о крепости Плевен с ее пятьюдесятью тысячами защитников, а о городе Плевен с его двадцатью тысячами жителей, из которых осталась половина... или нет... четверть...
— Господин Гей, вы меня просто поражаете!
— Можете сколько угодно иронизировать, господин Барнаби. Еще совсем недавно я думал точно так же, как и вы. Но люди там уже несколько месяцев без крошки хлеба... Я заранее знаю, вы мне скажете: «Все идет для армии». Согласен. И все же подумайте: целый город — женщины, дети, мужчины, которых иной раз заставляют по целым дням рыть окопы и не дают им потом ни крошки хлеба…
— Вы, насколько я понимаю, говорите о болгарах? — мрачно сказал стоявший позади Андреа турок.
— Да, население города преимущественно болгарское.
— Тогда так им и надо, — позлорадствовал турецкий полковник. — Мусульмане за них сражаются — пускай поголодают... — И он захихикал, но встретил поддержку только у своих соотечественников.
— И все же они что-то едят? — спросил один из корреспондентов, быстро строчивший в своем блокноте.
— Едят — кукурузные початки и стебли, траву, толченую виноградную лозу... но скоро и того не будет. По улицам бродят обезумевшие от голода люди... буквально скелеты... Вымирают целыми семьями... Никто не зарывает мертвецов. В лучшем случае их бросают в Тученицу.
— Это река?
— Да, река. Из нее пьют воду.
— Но, в таком случае... эпидемии?
— Вы правы! Брюшной тиф, сыпной, холера. Все сразу. Не поймешь что, да никто и не старается понимать. В общем, дальше некуда. Сплошное кладбище.
— А наша санитарная миссия? — спросил кто-то из младших английских офицеров.
— Плевен больше не нуждается в медиках. Сам город изолирован от позиции — есть строгий приказ Осман-паши никому не заходить на его территорию. Там действует его правило.
— Какое?
— Весьма недвусмысленное, господин Барнаби. «Когда тебе остается только сражаться, ты не интересуешься тылом!»
— Великое правило! — вскричал один из турок.
Двое других его поддержали:
— Эти слова войдут в историю!
— Может быть, — сказал мистер Гей. — Но великие слова — это одно, а смотреть, как тысячи людей умирают у тебя на глазах, умирают не в бою, а запертые словно в мышеловке, обезумевшие от ужаса и голода... Нет, я предпочел не быть там. И вообще, благодарю покорно, я сыт войной! Иногда задаешься вопросом: где корень этого страшного зла? Может, вы мне объясните, господин Барнаби?
— Нет, я не в состоянии сделать это, дорогой Гей! Я и себе самому не задаю таких вопросов. Единственное, что меня интересует в данный момент, — это как туда проникнуть. Испытать самому! Увидеть! Это моя страсть... А, вот как раз вовремя! — воскликнул Барнаби, просияв, и все обернулись к двери, ведущей в салон.
Оттуда входили, взявшись под руку, увлеченные дружеской беседой, генерал Бейкер и Шакир-паша.
— Вы пришли вовремя, паша! — воскликнул Барнаби с таким радушным видом, словно в самом деле только его и ждал. — Вы один поможете нам решить спор с этим ужасным Геем! Бог мой, он, несомненно, пацифист, тайный враг вашей империи. А может, даже состоит в родственной связи с русским царским двором!