Чтение онлайн

Появляется Малаша. Она качается, словно пьяная. Все замолкают и смотрят на нее.

— Сашка утонул. Пьяный в дрезину был. С лодки свалился и… — Она матерится. — Ольга взбесилась — волосы на себе рвет, детей ремнем отлупила. Настя, хоть ты с ней поговори, что ли. Скажи ей, ненормальной…

— А вы что ей сказали? — Катя с любопытством смотрит на Малашу.

— Не я — дед сказал. «Слава Богу» — сказал. Оно же на самом деле слава Богу. У деда вырвалось.

— Бедная Оля. — Анастасия подходит к Малаше, обнимает, прижимается

к ней всем телом.

— Сходи, сходи к ней. Хоть ты ее вразуми. Она на лодке сидит, а жена по берегу ходит. Сраму-то, сраму!

— Это все глупости и предрассудки, тетя Малаша.

Анастасия уходит, на ходу заплетая волосы в косу.

— Что же теперь будет, а? Черти понесли его на этот перемет. А тут баржа прошла, волны…

Катя забирается с ногами на кровать.

— Ужас какой, — шепчет она. — Его вытащили?

— Какой там… Это возле школы, а там такое течение. Водолаза из города вызвали. Да толку-то? Уж три часа прошло, как он нырнул.

Лариса подходит к Малаше и гладит ее по плечу.

— Ничего, ничего, девочка, все переживем. Не такое переживали — живы остались. Помню, дед меня с двумя малыми детьми бросил, к другой уходил — и то выжили. Покобелил, гад проклятый, а после к семье потянуло, к детям. А тут и дети-то не Сашкины. Детям оно еще лучше — они духу его не выносили.

— Тетя Малаша, а это больно — утонуть?

— По пьянке оно ничего не больно. Небось, протрезвел бедолага, когда водицы нахлебался. Черти понесли его с этим переметом. — Она вздыхает. — Ну вот, снесут нашего Сашку на погост — и сразу две вдовы. Ах ты, дурачина, дурачина… И ребеночку своему горя наделал — какой-никакой, а все-таки отец был. Хорошо, если тебя сразу вытащат, а то раки пожрут, протухнешь, как дохлая рыбина. Эх, Сашка, Сашка…

И снова все те же ранние сумерки, когда небо начинает приобретать оттенок зеленого яблока, но еще видно без электрического света.

Анастасия в мансарде. Она босая, в длинной юбке. Раскладывает на полу пасьянс. Во всех ее движениях что-то колдовское и в то же время кокетливое. Она совершает ритуал в честь мужчины.

— Разумеется, было бы нелепо, если бы конец оказался счастливым. В самом этом понятии — «конец» заключается что-то неумолимое, неизбежное, ломка привычного, устоявшегося. И какая-то завершенность. Прекрасное только тогда прекрасно, когда оно не завершено, не изжило себя. Заумно, но истинно. И жестоко… Совсем недавно я ничего подобного знать не знала. Совсем недавно я была такой счастливой. Глупо, по-телячьи, но… Нет, то было не счастье, а ожидание. Сейчас я уже ничего не жду.

В дом входит человек. Интеллигентное, даже одухотворенное лицо, а повадки бомжа, и одет странно.

Человек подходит к столу, на котором осталась еда, пьет прямо из банки молоко, чем-то заедает. Он слышит над собой шаги, на какое-то мгновение перестает жевать. Его лицо проясняется, даже появляется некое подобие

улыбки. Он садится на стул, который под ним громко скрипит.

— Кто там? Кто?.. Отзовитесь же!

Анастасия сбегает вниз.

— Ну я, кто же еще? Не ждала?

Мужчина ест нарочито жадно.

— Вообще-то я никого не ждала…

— Тогда здравствуй, женщина, когда-то мной любимая.

— Но тебе я на самом деле рада, Альберт.

— Допустим. И как выразится эта твоя радость? Вернее — в чем?

— Ты стал материалистом.

— Я всегда им был. Правда, когда-то я очень умело подыгрывал одной симпатичной идеалисточке.

— Бог с тобой, пусть будет так. А я свою радость радостью и выражу. Тоже своего рода материя.

— Уцененная. Специально для интеллигенции. Модные новинки ей не по карману.

— Удалось найти убежище? Или нынешние космические лучи проникают сквозь любую изоляцию? — не без иронии спрашивает Анастасия.

— Я люблю спать под открытым небом. Это самая надежная изоляция.

— Ты прав, как всегда. Особенно если учесть тот факт, что источник излучения находится в нас самих.

— Хорошо я когда-то над тобой потрудился. Помнишь?

— Помню.

— Ну и что скажешь?

— Скажу, что благодарна за науку, к которой оказалась весьма способной. Так благодарна, что руки чешутся врезать в челюсть.

— Тщеславие — движущая сила прогресса и в то же самое время мина замедленного действия, подложенная дьяволом при молчаливом согласии Господа. — Альберт ухмыляется.

— Подо что подложенная?

— Дьявола неодушевленные предметы не интересуют. Он специализируется в области человековедения.

— А если бы ты оказался на месте… того человека?

Альберт беспокойно ерзает на стуле.

— Принцесса и прокаженный. Сказки слабоумного Голливуда. С детства люблю разоблачать сказки.

— Неблагодарная работа.

— Зато ее оценят потомки.

Теперь их окружает тьма. Быть может, подобная тьма была на Земле до сотворения Господом света.

— Ты похорошела. Существам высокоразвитым страдания к лицу. Особенно это относится к женскому полу.

— Я бы не раздумывая вернулась в ту пору, когда страсти были заоблачными, бесплотными, безрассудными. Страсть всегда должна быть безрассудной, правда?

— Правда, но не для всех. — Альберт громко скрипит стулом. — И не для тебя.

— Но ведь страсть, как сказано в словаре, это сильное любовное влечение с преобладанием чувственного начала. Неужели кому-то удалось и страсть разложить по полочкам?

— Помнишь, я читал посвященные тебе стихи, звезды падали нам на плечи…

— Помню.

— Я сохранил их. Правда, их пришлось засунуть в полиэтиленовый пакет, иначе бы их конфисковали.

Альберт достает из кармана маленький пакетик, высыпает на стол несколько светлячков. В комнате становится тревожно от призрачного, словно неземного свечения.