Прошлые страсти
Шрифт:
Малаша подходит к Анастасии и жалостливо гладит ее по спине.
— Да он твоего мизинца не стоит — и не жалей нисколько. В хозяйстве от него никакого проку: гвоздя и того вбить не умеет. Небось, и чего другого не больно разживешься. У Сашки хоть по этой части все как надо.
— А как надо, Меланья Кузьминична? — заводится Катя.
— Будто сама не знаешь.
— Ей-богу, не знаю.
— Правда, дед говорит, оно бывает, что с виду незаметно. С виду оно кажется так себе, зато силу потайную имеет.
— Ха-ха,
Анастасия вдруг резко встает.
— Пойду искупаюсь.
— И я с тобой.
Катя тоже встает.
— Я на другой берег поплыву.
— Может, лодку возьмем. А, Настек?
— Нет. Я вплавь хочу.
Она уходит, хлопнув дверью.
— А муж ни о чем не догадывается? — Малаша вдруг вспоминает про Ларису, тихонько ахает и закрывает рот кончиком платка. — Ну и дура же я старая. При ребенке.
— Не знаю, Меланья Кузьминична. Так что еще говорит ваш дед?
— Да ну его в болото. Ему б только языком болтать. У самого это дело давно не петрит. Так не догадывается муж-то?
— Папочка ни за что не скажет, если даже и догадается. Он так боится, что мама его бросит, — отвечает за Катю Лариса.
— Они как, встречаются между собой? — спрашивает Малаша уже у Ларисы.
Катя отходит к окну. Нечаянно опрокидывает банку с розами. Они завяли, потому что в них забыли налить воды.
— Последнее время наша Настенька ведет монашеский образ жизни.
— А ты за ней следишь, да? — внезапно вспыхивает Катя. — Своей жизни нет, что ли?
— Она сама афиширует это. Говорит, что переживает сейчас период сладостного девичества.
Лариса делает пируэт и поворачивается спиной к Кате. Катя вдруг хватает с пола розы и изо всей силы ударяет ими по заднице Ларисе.
— А ты, небось, мать ревнуешь, — говорит Малаша. — И правильно делаешь. Мой внук сказал вчера: или я или этот Саша-алкаша. Когда Ольга у Сашки ночует, он такой нервный делается, на нас с дедом кричит, ногами топает.
Лариса вдруг поворачивается, стремительно приседает и хватает Катю за ноги. Обе с грохотом падают на пол.
Малаша комментирует:
— Бедный ребенок. Тоже переживает. Так уж устроено в этой жизни — мы за детей душой болеем, дети за нас. Нет, чтоб каждый сам за себя отвечал… — Она разговаривает сама с собой, убирая со стола посуду. — Одиноким, безродным всяким хорошо — никто с них ответа не потребует. А за что, спрашивается, отвечать? За любовь?..
Малаша уходит. Лариса, швырнув напоследок в Катю подушкой, выпрыгивает в окно и убегает в сад. Катя садится на стул и шумно переводит дух. Стул качается под ней, жалобно скрипит.
— Одиноким хорошо… Да, очень хорошо. Люби себе на здоровье. Или не люби…
Она встает, ходит из угла в угол, потом вдруг разувается возле лестницы в мансарду и тихо крадется
— Хорошо одиноким… Никто тебя никуда не увезет — ни в центр Вселенной, ни на край света. Никто не спросит: с кем была? И выбора перед тобой не поставит: или — или. Впрочем, есть выбор: или одиночество, или еще раз одиночество, или еще два раза одиночество…
Катя падает на постель Анастасии, катается по ней, колотит по одеялу ногами.
Анастасия переплывает реку. Она отчаянно борется с течением, которое сносит ее к песчаной косе, сводя на нет все ее старания.
Накрапывает тихий дождь. Дали в легкой задумчивой дымке. На кустах и деревьях крупные блестящие капли.
В каплях и оконное стекло. Они сбегают сверху, образуя на подоконнике лужицу.
Катя сидит за пишущей машинкой. Она пытается заставить себя работать, но у нее это явно не получается.
Появляется Анастасия с мокрыми распущенными по плечам волосами. Она хочет подняться к себе в мансарду, но Катя вскакивает и хватает ее за руку.
— Мне так одиноко. И очень печально. Точно похоронила кого-то.
— Это хорошо. — Анастасия делает попытку улыбнуться. — Справишь поминки. Поставишь свечку за упокой. Закажешь памятник. Гранитный. С трогательной эпитафией.
— И что останется? Любимая работа? Дом? У тебя по крайней мере есть творчество.
— О, я вообще несказанно богата.
— Но ведь раньше я как-то жила. Чем-то жила же, правда? Хотя тогда я девчонкой была. У меня и радости такие были: поклонники, рестораны, красивые тряпки.
— Этими радостями можно всю жизнь пробавляться.
— Уже нельзя. А у тебя как до него было?
— Примерно в том же духе, что и у тебя, — задумчиво говорит Анастасия. — Но дело не в нем — дело во мне самой. Он лишь помог все это обнаружить.
— А мне кажется, не встреть я Святослава, я бы так всю жизнь и играла в свои игрушки. Вот твоя Лариса совсем другой человек. Она смелая, даже, можно сказать, отчаянная. Наверное, на самом деле не нужно ничего бояться. Но почему тогда нас с детства чем только не стращали. А самое главное на свете — судьба. Правда, Настек?..
Два женских профиля на фоне окна, сквозь которое пепельно светится дождливый летний день.
— Судьба, говоришь? Ну да, молодящаяся дама с протезом вместо сердца и фантазией преступника, решившего стать на праведный путь.
— Зачем ты ее так, а? Не боишься кары?
— Боюсь. Оттого и задираюсь первая.
— Ты никогда не рассказывала, как вы встретились. Вообще, Настек, я про тебя почти ничего не знаю, хоть мы и знакомы уже три года. Не может же быть правдой то, что видно невооруженным глазом.