Пророк
Шрифт:
Джону показалось, будто за камерой стоит женщина, которая ведет обратный отсчет, выкидывая пальцы руки. Пять... четыре... три... два...
Джон прервал продавца:
– Итак, чтобы уложиться в оставшиеся у нас несколько секунд...
– Что вы!
– удивился продавец.
– Я работаю до девяти. Нет проблем.
Джон спохватился:
– Ох... извините.
У Карла был билет с номером, поэтому он знал, что должен занять место под указанным номером, но знал также, что едва ли будет сидеть на нем.
Он оказался прав. Когда свет в зале погас, все поднялись на ноги
Карл тоже был на ногах и тоже орал, точно вырвавшись на волю, и размахивал руками - просто давая выход своим чувствам. Он находился среди друзей, многих тысяч друзей.
Музыканты вышли на темную сцену, ощупью отыскивая путь в густом искусственном тумане. Ожидание толпы вылилось в подобие оглушительного электрического разряда.
Свет. Беспорядочно заметались, забегали в тумане ослепительные лучи света - красные, синие, розовые, золотые. Пять музыкантов, похожие на лохматых призраков из шестидесятых, как будто висели в кипящих облаках.
Потом хлынул звук. Звук. Толпа отдалась звуку. Он мощной волной проходил сквозь тело, рвал нутро, сжимал сердце, врезался в сознание. Он звал, они следовали за ним; он взмывал в высь, они взлетали; он обрывался вниз, они кричали; он грохотал, они ревели; он прыгал, они плясали.
Он захватывал -захватывал- увлекал- уносил их, и рвал, и терзал, и подстегивал, барабаны - огни - вопли гитар, дым -пот - взрывы криков, и вперед -вперед. Вперед. Вперед. Вперед!
И Карл плясал, - но внезапно он осознал, что задает себе вопрос, которого никогда не задавал раньше; вопрос, который никогда не приходил ему в голову. "Куда мы несемся? Куда выведете нас?"
Он перестал плясать. Он огляделся - море рук, лиц и раскачивающихся, трясущихся тел. Некоторое время он продолжал хлопать в такт музыке, но потом перестал и хлопать. Он никак не мог выбросить из головы вопрос.
Куда мы несемся? Куда вы нас ведете?
Джон старался идти неспешно. Никакой нужды в спешке небыло. Бог мой, он спешил весь день; теперь он действительно хотел притормозить, успокоиться. Наконец он остановился, купил стаканчик апельсинового сока и сел на скамейку просто посидеть тихонько, потягивая сок и наблюдая за людьми.
Нет лучше места для наблюдения за людьми, чем торговые ряды. Здесь можно увидеть дам всех возрастов и типов, которые по двое, по трое неторопливо ходят по магазинам; немногочисленных мужей, покорно плетущихся следом и мечтающих поскорее выбраться отсюда; мамаш с малышами в колясках; ребятишек со сладостями; ребятишек, дерущихся из-за сладостей; и всегда - всегда - ребенка, вопящего как резаный при виде игрушки, которую родители не хотят купить ему.
Есть здесь и дети постарше, подростки, учащиеся младших и старших классов школы; они шагают быстро и разговаривают быстро, пьют, жуют, грызут что-то, дразнят друг друга, перепархивают из одного магазинчика в другой, словно колибри с цветка на цветок.
Хм-м. И все кажутся похожими, словно все - члены одной большой семьи, которые постоянно меняются друг с другом одеждой и передают ее младшим, словно все они живут...
Или на пене. Да, пена. На студии они трактовали все это по-своему и называли это именно так. Конечно, это легковесный материал, представляющий интерес для обывателя, "несущественные новости", шоу-бизнес. Он не необходим, не может заметно изменить ничью жизнь, редко имеет отношение к чему бы то ни было, безвреден, насколько всем известно, - это просто... пена.
В каком-то смысле Джон смотрел на проплывающую мимо пену. Все это требует для себя времени на телевидении, все это съедает много денег, все это требует для себя значительной ниши в культурной жизни, - но на самом деле не имеет никакого значения. В действительности все это по большей части даже нереально.
Но люди покупали это, носили это, ели это, громко требовали этого, отождествляли себя с этим; это было для них очень важным. Все здесь было битком набито этим.
"Ведь я могу сказать им что угодно, - размышлял Джон.
– Я знаю, что такое средства массовой информации. Дайте мне художников, музыкантов, крутого монтажера, возможно, звезду телеэкрана - и я смогу убедить их...
– Он рассмеялся. Он определенно начинал глупеть.
– Я смогу убедить их, что коричневый цвет плесневеет в дождливую погоду - я разорю всех продавцов коричневых вещей!"
– А-а-х!
– взвизгнул кто-то за его спиной. Он оглянулся через плечо и увидел молодую девушку, одетую под рок-звезду; она стояла напротив своего друга, который случайно оказался в коричневом.
– Как?! Ты купил коричневое!
– воскликнула она, не веря своим глазам.
– Но коричневое плесневеет в дождливую погоду! Это известно всем!
И тут же мимо прошагали три старшеклассника, которые дразнили шедшего впереди них мальчишку помладше, показывая пальцами на его коричневые ботинки и скандируя хором: "Пле-сень! Пле-сень! Пле-сень!"
Джон не пришел в ужас, даже не встревожился. Это опять повторилось! Он капитулировал. Джон откинулся на спинку скамейки и просто расхохотался во все горло. Это было грандиозное шоу. И он собирался насладиться им в полной мере.
Звук увлекал толпу за собой, словно одно племя, один голос, один дух. Молодые люди тряслись в такт музыке и выбрасывали в воздух воинственно стиснутые кулаки. Девушки раскачивались, словно в трансе, вскинув руки вверх. Жрецы на сцене скакали козлами и богохульствовали.