Чтение онлайн

— Но ты же как-никак мой гость, — упрекнула Като.

По его представлению, он пока что лишь зритель.

Краски озера ошеломляли его, четкость Альп в летний вечер. Озеро отражало краски неба, но разве могло быть так, что здешнее небо совсем другое, чем в Марамуреше? У яхтенного причала, где Като расстелила на траве покрывало, он открыл ее ящик с красками.

Ультрамарин, слишком темный.

Бирюзовый, подходящий.

Сине-зеленый, смешанный.

Цвет озера меняется каждый день, сказала она и откупорила зажигалкой две бутылки пива. Людей на лугу прибывало, кто-то пришел один, появлялись и пары, у кого-то

обязательно имелась гитара. Одни плавали, другие арендовали лодку, третьи выгуливали собак. После еще одной бутылки пива Льву понадобилось в туалет. Като объяснила ему, где общественный клозет. И велела ему не удивляться, что там горит синий свет: это специально, чтобы наркоманы не могли найти у себя вены. Когда он вернулся, она лежала, вытянувшись на покрывале, и курила самокрутку со странным запахом.

Вызывающая улыбка играла на ее губах. Она делала затяжку, задерживала дым в легких и потом медленно выдувала его. Она протянула ему сигарету, повернув ее фильтром, свернутым из плотной бумаги. И наблюдала, как он делает затяжку; сказала, что надо иначе, вдыхать вместе с воздухом, а потом поинтересовалась, догадался ли он, что курит. Лев отрицательно помотал головой, затянулся. И тут до него дошло.

Он еще никогда не пробовал травку.

Решил, что сейчас как раз подходящий вечер для первого раза.

Като свистнула, сунув в рот два пальца — большой и указательный.

Какая-то женщина обернулась.

— Значит, ты Лев, — сказала она и подсела к ним.

Он не знал, как истолковать ее слова: то ли «я о тебе уже наслышана», то ли «ты выглядишь иначе, чем я себе представляла», оба варианта возможны. Варе — он пока узнал только ее имя, поскольку та болтала с Като (вопрос за вопросом, тема за темой), — было больше тридцати пяти; говорила она с легким акцентом и в беседе, задумавшись, притрагивалась к локтю Като; короткий жест перестраховки, доверительный, словно так преодолевалась неуверенность.

— Я тоже однажды была в Румынии, — сказала Варя, обернувшись к нему. — В Бухаресте, на конгрессе.

Лев спросил ее о впечатлениях, и она рассказала, что ей понравилась архитектура города, одновременное присутствие истории, упадка и модерна. А в людях она отметила бы тонкую иронию, юмор, гостеприимство. Ей нравилась эта деликатность, сдержанность, но порой это досаждало. Хотелось прийти к какой-то точке. Ей бросилось в глаза, что прохожие едва замечают друг друга в общественном пространстве, и даже официанты в кафе обслуживают посетителей, подчеркнуто не проявляя к ним никакого интереса. Иногда просто невозможно посмотреть кому-то прямо в глаза.

Это не «невозможно», а невежливо, вставил Лев.

Варя засмеялась. Лев вполне мог себе представить, сколь противоречивыми оказались впечатления Вари. Еще во время разговора в поезде ему пришла в голову мысль, что все путешественники — в некотором смысле представители своей страны. Но разве отдельные люди с их личным опытом отвечают за всех в целом? Валахия отличалась от Баната или Буковины, Трансильвания не такая, как Марамуреш, — и поэтому он ограничился сказанным, к тому же во рту у него пересохло.

У Вари был с собой виноград, она помыла его водой из питьевого фонтанчика; такие располагались в городе повсюду.

Лев и Като взяли ягоды, почти в один голос сказали «спасибо».

Благодарить за еду, всегда

благодарить, — это тоже характерно для всей Юго-Восточной Европы.

Дрозд сел на лодочную мачту в озерной дымке. Порывистые движения выдавали его удивление, недоумение. Клюв светился оранжевым, как и ободок вокруг глаз. Он балансировал на мачте, когда сменял угол зрения, подпрыгивал вверх, как акробат.

Теперь они сидели лицом к озеру, Като посередине. Подумала ли она тоже о Камиле? Любой дрозд напоминал о нем, о его любви к этим птицам, о его исчезновении. После того как Камиль пропал, Като перестала рисовать. Она уничтожила картины, относящиеся к тому времени, и всякий раз, приходя к ней, Лев тайком утаскивал какую-нибудь из них. До этого его не заботило ее искусство, но после исчезновения Камиля он почувствовал себя ответственным за нее. Спасал картины с птицами, ранние наброски пейзажей, первые опыты в цвете, которые уже тогда представлялись ему превосходными, — однако, что бы он ни говорил, как бы ни ободрял ее, она больше не притрагивалась к краскам.

Он вспомнил ту открытку из Будапешта, сцену в кафе, совершенно реалистичную и одновременно смазанную, что он почувствовал в каждой линии ее волнение, так ему показалось. Была весна, Том и Като уже полгода как путешествовали, их сбережения иссякли, в иные дни они, по ее собственному признанию, питались только макаронами или рисом. Като снова начала рисовать; она рисовала на площади Героев, на Рыбацком бастионе, и прохожие бросали ей деньги как пожертвование на картину.

Пой, подумал Лев, пой — и дрозд на лодочной мачте, будто услышав его (что-то в этой идее показалось ему убедительным), завел свою песню. Он затянул ее между лодками и домами, соизмеряясь с пространством, и, по обыкновению, все остальные звуки смолкли, будто кто-то повернул выключатель, чтобы обеспечить дрозду больше внимания. Все, что не составляло его пения, ушло прочь. А все, что осталось, включилось в него.

Лев слушал, смотрел на фонтаны и на покачивание лодок, на Като и Варю, которые общались как старые знакомые; он чувствовал легкость, взлетающее изнутри чувство, покалывание в ногах и кончиках пальцев. Каждое мгновение, думал Лев, содержит в себе все бывшее, но одновременно служит новым началом.

На следующий день Като повела его с собой к своему «лендроверу».

Когда они подходили к машине, она ускорила шаг, потом открыла заднюю дверцу с водительской стороны и воскликнула:

— Вот мой дом!

Она перечислила технические характеристики машины, чтобы не было сомнения, какой у нее крутой внедорожник: полноприводный, шестицилиндровый бензиновый двигатель; хотя и повидавший виды, но на нем можно уверенно ездить, он впишется в поворот даже на третьей передаче со скоростью в тридцать километров в час. Правда, вот расход бензина безумный.

Лев понимающе кивал, фары кремово-белого «лендровера» были закрыты решеткой, а запаска крепилась сзади. Дополнительно смонтированный на крыше багажник тянулся на всю длину автомобиля. И хотя внутрь можно было попасть только пригнувшись и требовалось время, пока салон проветрится через открытые дверцы от нагретого воздуха, но там имелось все: кровать, горелка, кастрюли и посуда, ящички, которые могли служить хоть столом, хоть сиденьем; на них лежали рисунки и чистая бумага.