Чтение онлайн

Ферри сидел на зеленом пуфике у окна, в белой рубашке и серой клетчатой жилетке. Он отложил газету в сторону и смотрел на него, словно не понимая, кто перед ним стоит. И только когда оповестил, не вставая из-за мраморного стола, всех посетителей кафе, что Лев его внук, стало ясно, что дед растерялся от радости снова видеть его.

Он с удовольствием покажет ему Вену, сказал Ферри за десертом — это были пирожные с кремом и кофе со взбитыми сливками; собор Святого Стефана, Нашмаркт, Хофбург, «Вестенд» и «Прюккель» — всякие кафе, магазины, музеи, людей.

Неужели и в Вене встречались те четыре типа, на которые

его дед с незапамятных пор делил людей? По мнению Ферри, есть лишь святые и безумцы, умные люди и идиоты. К сожалению, безумец становился все более нормальным, а идиот все более приличным, так что уже с трудом можно было различить, кто есть кто.

В следующий раз он останется подольше, пообещал Лев. Ему так хотелось, но он осознавал, как недостоверно это прозвучало. Он уже давно мог бы перебраться в Вену, однако что-то от замкнутости Ферри, от его дистанцированности с годами передалось и ему самому. После революции Ферри приезжал в гости всего два раза, один раз вскоре после открытия границ, чтобы забрать свои вещи, которые оставил у дочери, а потом еще летом, чтобы показать Кристе, где он родился. Ферри не мог понять, почему его дочь Лиз не эмигрировала, почему вообще немцы оставались в Румынии после десятков лет запрета на выезд. Ферри полагал, что их время исчерпано — от нации к национальному меньшинству и к… да, к чему?

— Но ты же все-таки приехал, разве нет?

— Какое там, — сказал Ферри, покосившись на свою жену. — Кто однажды ушел, тот навсегда в пути.

Вечер они завершили портвейном на балконе, на том крохотном выступе, на который можно было выйти из кухни; хотя здесь «выйти» звучало бы сильным преувеличением, задние ножки стула оставались в комнате. Криста откланялась перед сном. Еще какое-то время ее шаги слышались в квартире, потом стало тихо. Ферри молча курил, задрав ноги на перила балкона. Лев сделал то же самое.

— У тебя все хорошо? — Ферри помедлил и кивнул в сторону перил: — Как поживают твои ноги?

Лев закрыл глаза, прислушиваясь к звукам на заднем дворе. Через открытую балконную дверь и окна проникали звон посуды и приглушенные голоса.

— У них всё по расписанию.

Он умолчал, что его ноги все еще немели, как только возвращалось воспоминание о том несчастном случае.

— Я никогда не винил тебя, — сказал Лев. Неизвестно, откуда возникли эти слова; наверное, давно ждали своего времени и теперь настал момент, когда он смог их произнести, должен был озвучить, он достаточно долго утаивал их от деда. Лев разом почувствовал облегчение. За этим скрывалось что-то еще, подозрение, согласие, но к этому чувству он еще не подошел тогда.

— А твоя мать винила, — сказал Ферри. — Она меня так и не простила. Кажется, я много что делал неправильно. Оставил вас. Да и не очень хорошо заботился о тебе. Никогда не понимал, что она нашла в твоем отце.

Ферри всегда подыскивал причину дистанцироваться от них, но теперь Лев не хотел его в этом упрекать. Он не мог рассмотреть сейчас его лицо, поскольку было слишком темно, да и сидел в полоборота, но ему хватало и звука голоса.

Желание перекроить прошлое увело бы в никуда, сказал Лев. Иначе бы он, вероятно, не находился здесь. На этом крохотном, размером с коврик, балконе в Вене, рядом с ним. На пути к Като.

И так как дед ничего на это не сказал, он взял его за руку.

Когда Лев пришел к месту уличной торговли Като, полдень еще не наступил. Заметив его,

она поднялась, улыбаясь, и он подумал, что разлука вознаграждена уже одним этим: радостью на ее лице.

Он снова прислонился к парапету и смотрел, как она работает. На сей раз он разглядывал возникающую картину. Като сначала наносила сетку для пропорций, набрасывала эскиз и только потом добавляла цвет. Рядом с ней лежала фотография оригинала, Венера Боттичелли; выходящая из раковины, с длинными рыжими волосами, стройной шеей и склоненной головой, с твердыми круглыми грудками. Истолковать выражение лица богини Лев не мог — самоуглубленное, хотя, возможно, и исполненное чаяния.

Като сидела перед холстом на корточках, и он поневоле вспомнил ту девочку, какой он ее знал когда-то, в поношенной одежде, с тем умным, высокомерным, немного затравленным взглядом. Вспомнил, как она проводила вечера на качелях в саду, как рисовала на переменах, с явным старанием, не рассеянно, ему и поныне было стыдно, что оставлял ее тогда одну.

Она была в спецовке, как сама ее называла: джинсы, майка или пуловер, иногда комбинезон, так реже приходилось стирать. С годами у нее установился ее распорядок, она могла организовать себя, инстинктивно ощущала, где удачное место. Им оказывались улицы, по которым проходило много людей, с широким, чистым тротуаром и светом. (Лев полагал, что здесь все улицы чистые и хорошо освещенные, он еще никогда не видел таких чистых улиц.) Вначале требовалось получить официальное разрешение на место, а также поддерживать добрые отношения с людьми: хозяйками магазинов, пасторами, таксистами, мороженщицами, дворниками, со всеми теми, кто обладал некой властью на площадке, но ими могли быть вовсе не те, о ком думалось вначале.

Като работала сосредоточенно, поднимала голову, только если кто-то давал деньги. Лев раздумывал, не определяло ли отчасти такое краткое взаимодействие ее успех; даже по прошествии времени ее искусство не ценилось как само собой разумеющееся. Люди останавливались, некоторые на мгновение, другие — подобно одной пожилой даме в летнем пальто — приходили каждый день, чтобы посмотреть, как продвигается картина. Собака сорвалась с поводка и уселась на ту женщину, которая подавала Венере накидку. Като засмеялась, владелец собаки бросил ей в коробку купюру.

По ее словам, она рисует с надеждой, что зрители останутся по другую сторону. Недостаточно просто смотреть сверху, совмещать линии и краски, оценивать, хорошо это или плохо, нравится или нет. Все понимаешь правильно, говорила Като, только если смотришь на мир глазами персонажа.

Лев присматривал за картиной, пока Като ходила в туалет (раньше это было задачей Тома), приносил кофе, чего-нибудь поесть. И пока солнце странствовало над площадью, а лодки проплывали мимо, мир являл собой покой и красоту, которая, если на какое-то время замереть, раскрывалась в самой деловитости города.

Вечером они шли на прибрежную лужайку, прихватив с собой «троллей» и деньги, которые Като получала за день. Пересчитывать их прилюдно она не хотела. Когда в коробку попадали крупные купюры, Като забирала их сразу. За последние годы ее не раз обворовывали.

По дороге он заметил на площади высокий кедр и сунул себе в карман его шишку. В павильоне поблизости несколько пар танцевали под музыку из кассетного магнитофона. Два мальчика проехали на скейтбордах так близко мимо них, что Лев даже отпрянул. В киоске они купили чипсы и пиво, на сей раз платил он.