Проблески

Iris Wolff

Lichtungen

Перевела с немецкого Татьяна Набатникова

Дизайн обложки Анны Стефкиной

Книга издана при поддержке Гёте-Института

This edition was published by arrangement with Gaeb & Eggers Literary Agency, Berlin

До

боли прекрасная история об идентичности и принадлежности, об отъезде и прибытии, об обязательствах и способности отпускать, и обо всем, что находится между этим.

Uscha Kloke, Botnanger Buchladen

Паром волочил за собой пенистый след. Белая полоса на синей воде еще долго обозначала его путь. Запах дизельного выхлопа, объявления по громкоговорителю, разорванные на куски порывами ветра; ветер был такой сильный, что приходилось нагибаться, рубашки надувались, брюки трепетали, гудело в ушах, в голове, во всем теле. Даже минуты спустя внутри парома этот гул не прекращался, остаточная вибрация, отзвук; и Лев невольно вспомнил, как в самовольно звенящем такте колеблется полотно пилы, затем пол под ногами внезапно затихает, а тонкая пыль из опилок, взмывшая над машиной, опадает — медленно, удивляясь внезапной силе тяготения.

Холодный воздух струился из кондиционера, покалывал костяшки пальцев, трогал бумаги, камешки, ракушки, что скопились у них в карманах, как намытая добыча прибоя. Като укутывалась в шарф, подбирала под себя ноги. Лев вертел в руках сосновую шишку, она была с того дерева, в тени которого они обедали. Като набрасывала беглыми штрихами силуэт задремавшей девочки, сидевшей напротив. Она документировала каждый день совместной поездки, фиксировала сцены, которые им приходилось наблюдать или участвовать в них, а иногда и его: мужчину с необычно длинной бородой, читающего в кафе, у газетного киоска, прислонившегося к машине, с автомобильной картой в руках.

Лев пытался поймать ее взгляд, но он метался между девочкой-объектом и альбомом для эскизов. Угольный карандаш зачернял бумагу, пальцы и подушечки ладоней. Она перекидывала листок, начинала снова и снова. В этот момент углубленности мешать ей нельзя.

Под сосной он ей признался, что ему придется вернуться.

Като, казалось, не огорчилась и не удивилась, она среагировала так безразлично, как будто давно уже знала, что его так мучило. Может быть, она и сама хотела в свою привычную рутину, назад в свою жизнь. Вот только: в каком городе, в какой стране? Для него это путешествие было отъездом, а для нее — переходом, возможно даже завершением. И ведь как-никак они обрели друг друга в этом противонаправленном движении.

Они перебирались с места на место уже шесть недель, из Цюриха в Париж, потом в Нант, Монпелье и дальше вдоль побережья на восток. Иногда расставались, целые дни проводя в разлуке; им не требовалось объяснять свое настроение, внезапную идею. Ведь они слишком хорошо знали друг друга и слишком долго пробыли порознь. Они осматривали города и деревни, совершали пешие вылазки, ходили плавать, когда ближе к осени пляжи пустели, словно и не существовало

времени, а было только это бесконечное пространство из улиц, раскинувшееся перед ними. И сначала даже казалось, что он не обманулся — между вчера и завтра имелась лишь тонкая прослойка. Затем появилось больше мыслей о доме, возникло тревожно-тоскливое чувство, зовущее его назад, однако он ничего не сказал, выжидая подходящий момент, который все никак не наступал.

Надо всегда быть готовым к уходу, сказала Като, не отрывая взгляд от своего рисунка.

— Даже если только что пришел?

— Тогда особенно.

Като убрала наброски портрета девочки в папку.

В их странствии она не работала, только в Париже у Лувра написала на улице одну картину. Для всех тех, кто не мог увидеть «Мону Лизу» в оригинале.

За окнами виднелись приближающийся берег, порт, волнорезы, корабли, променады, окаймленные пальмами. И высокие разноцветные стоглазые дома со ставнями. Зажглись фонари, уличные огни покрыли холмы мерцающим светом. Похоже, на суше было ветрено.

Потом все пошло очень быстро.

— Я тоже с тобой, — сказала Като.

Лев, укладывая в сумку бутылку с водой и сосновые шишки, замер. От неожиданности он почти забыл дышать. Като смотрела на него озорно и слегка насмешливо. Пассажиров парома всех разом охватило беспокойство. Люди собирали свои вещи, протискивались к выходам. В киоске загремело опускавшееся рулонное жалюзи. Девочка проснулась, пошла за руку с матерью к лестнице, чиркнув Като улыбкой.

— Мы поедем обратно вместе? — уточнил он, когда они добрались до «Лендровера» на парковке. Столько времени ему понадобилось, чтобы снова обрести дар речи.

Он не хотел быть счастливым прежде времени.

Он не хотел потерять ее еще раз.

— Да, — ответила Като. Одно лишь «да».

Но для него этого пока хватило.

— Извините.

Лев остановился.

На него натыкались, смерили взглядами, все были в движении, спешили, теснились, семеня ногами. Лев включился в этот поток, дал ему увлечь себя в общий проход, к путям, где уже стояли поезда, готовые к отправке, пассажиры терпеливо ждали, погрузившись в себя. В высоком зале он остановился; объявления по громкоговорителю, шаги, голоса, перекатывающиеся чемоданы — все растворялось в непомерной высоте. Потом он обнаружил большие часы, пошел дальше, свернул направо в проход, к питьевому фонтанчику. Уличный гул становился громче; гудки автомобилей, шум моторов, перекатывание, шуршание утихло, люди распределились по площади, наконец-то он мог спокойно остановиться, оглядеться.

Перед ним простиралась многополосная дорога, зебра перехода, пятиэтажки; подкатил сине-белый трамвай, Лев держал в руке бумажку с номером маршрута, направлением, названием остановки. Он сравнил линии со своими записями, не определился, еще раз просмотрел все таблички с расписанием. Виднелась еще одна остановка транспорта в сторону города. Чувство облегчения продлилось недолго, у билетного автомата в затылке у него стало жарко, голова пошла кругом при виде множества кнопок, тарифных зон, прорезей для монет, клавиш отмены — сперва надо было то ли бросить монеты, то ли выбрать свой вариант. Он нажимал разные кнопки, кто-то его о чем-то спросил. Лев отступил в сторону, дал расплатиться мужчине, пытался запомнить его действия, но, когда настала его очередь, подошел его трамвай. Люди поднимались в вагон, он размышлял, не войти ли ему тоже, но какой был бы стыд оказаться безбилетником, и его охватило отчаяние, как будто это последний трамвай и он упустил свой шанс.