Чтение онлайн

Поваленные деревья лежали в ряд и друг на друге. Пустошь, с обрубленными ветками, усыпанная хвоей. Одно дерево вывернуто с корнем; в земле Лев заметил что-то блеснувшее, кусок железа, в котором отражалось закатное небо. Земля по краям отсырела, корни торчали в воздухе. И ему вдруг показалось неправильным — валить деревья. Он положил ладони на ствол, на кору, что-то живое чувствовалось в этом дереве, и оно навсегда таким и останется, даже если будет обработано.

Лев шел в гору, но не поднялся. Здесь не найти точку, с которой можно было увидеть холмы и деревни. Лучше остановиться, иначе он заблудится и станет посмешищем для лесорубов,

если им придется его искать. Он сел на пень, съел принесенное яблоко. Будь с ним Халил, то сейчас запрыгнул бы ему на колени и свернулся калачиком. Когда Лев сидел неподвижно, кот запрокидывал голову назад, открывая глубокую белую шерсть на шее. Льву не надоедало изучать рисунок меха, который ближе к морде становился короче, и аккуратное углубление в хряще, словно бы проведенное ногтем.

Расставаться с животными — разве это возможно?

С кошкой точно нет.

Халил явится сегодня ночью и найдет его кровать пустой. И придет снова завтра, и послезавтра, и не поймет, куда подевался Лев.

Железнодорожники переговаривались сигнальными свистками. Вагоны загружались древесиной, елями и пихтами. Машинист высунулся из окна. Глаза его слезились. Ему приходилось постоянно вглядываться в рельсы, не было ли камнепада, опрокинутых стволов. На равнинных участках тормозной путь был длинным.

Раздался гудок, из локомотива вырвался пар, и, хотя Лев не принимал никакого осознанного решения, ноги его сами пришли в движение: он бежал вдоль полотна, пока не выдохся и пока поезд не скрылся вдали. Было ли то чувство, которое охватило его, тоской по дому или просто чем-то схожим?

Дни начинались рано, ночи выдавались тягостными. Кто-то всегда храпел, кто-то выходил в туалет, какие-нибудь двое всегда переговаривались через спящих.

— Уж так оно есть, — говорили его братья. Мол, привыкнешь.

В первой половине дня Лев собирал ветки, пока они не оттягивали ему руки так, что он насилу мог есть в обед. Потом его забирал к себе Имре. Лев ждал этого момента с нетерпением, не скрывая от самого себя (только от других) радости. Имре быстро приметил, в чем Лев мог ему пригодиться. Государственные предписания добирались и до леса, не проходило и недели без официальной почты — Имре все это бросал в коробку, надеясь, что там нет ничего важного. Лев сортировал бумаги, подкладывал ему те, в которых выдвигались какие-либо требования, и придумал систему для тех, где просто перечислялись некие пункты или аннулировались предписания. Перерыв на кофе проходил у них в молчании. Только когда они шли по лесу, Имре отказывался от своей скупости в словах.

Спрашивал ли себя Лев хоть раз, почему стучат по дереву, когда в чем-то клянутся или хотят отвести от себя недоброе, и знал ли он, почему судья стучит молотком по дереву. Нет? И поныне суд выводит свое могущество из тех стволов, которые они здесь валят. Люди знали или догадывались, что их собственные судьбы зависят от этих деревьев.

Лев узнал, что по кольцам можно считывать теплые, сухие, морозные и дождливые годы, когда дерево росло медленно или стремительно пускалось в рост. Имре рассказывал и курил при этом; дым выходил у него изо рта, когда он говорил. Светлая часть, так называемая заболонь, есть самая молодая, активная древесина. С возрастом ткань теряет жизненную силу и превращается у некоторых видов деревьев в сердцевину. Эта темная часть ствола — мертвая, но мертвая древесина несет на себе живую.

Деревья, сказал

Имре, умирают, пока растут.

Дрожь, что предвещала падение. Треск, словно надламывается зуб. Шум. Тишина.

Льву потребовалось время, пока он понял рабочий процесс. В первые дни он стоял бестолково, тогда как все остальные знали, что им делать. Мужчины валили дерево скоординированными движениями, удаляли кору, скругляли края так, чтобы стволы могли сползать по склону вниз, к месту сбора. Уже при раздаче инструмента все понимали, для чего те нужны: окорочная лопатка, шабер, расклинивающий нож, аншпуг, мотопила. Хуже всего было стоять и делать вид, будто разбираешься, хотя вообще ничего не знаешь и ждешь, что кто-то тебе объяснит — по возможности незаметно.

То и дело кто-нибудь о нем заботился. Был один лесоруб, Георг, который рассказывал самые интересные истории — сказки, как он их называл; он показал Льву, что самое главное в обрубании веток: надо проверить, не сцеплены ли они друг с другом, не натянуты ли, иначе ветка может отскочить с большой силой. И еще один из Молдовы, имя которого Лев не мог запомнить, стал ему помогать, и паузы между деревьями растягивались; время, которое проводишь с инструментом в руках, выглядело так, будто ты работаешь.

Дорин распределял провиант, разогревал привезенные консервы, варил кукурузную кашу. Его брат Валеа держал себя так же, как и дома: словно Льва и не существовало.

Лев приспособился к этому ритму, и не бывало ничего лучше, чем день, когда все спорилось и ему тоже не требовались слова.

Однажды он получил задание прибрать хижины.

Через какое-то время его движения разладились; он остановился, солнце скользило по полу полосами, света не хватало для помещения, заполненного койками. Ему стало трудно нагибаться, под нарами валялись носки, журналы, покатилась какая-то бутылка, когда он попытался ее подобрать. Пол, должно быть, с наклоном, подумал Лев, потом его перехватило судорогой посередине тела. Веник выпал из рук.

— Что случилось? — спросил молдаванин.

— Ничего.

Лицо мужчины раздвоилось.

Лев сжал руками живот, у него закружилась голова.

— Когда ты в последний раз был в туалете?

Лев покраснел, не ответил.

Молдаванин достал что-то, схватил его за руку и повел, как осла на веревке, к сортиру.

— Вот, — сказал он и сунул ему в руки полосу газетной бумаги, — садись и, культурно выражаясь, опорожни свой кишечник.

Лев стоял понурившись и вдруг почувствовал, как урчит у него в животе. Он уже неделю не был в туалете. Просто забывал сходить, а к тому же и стеснялся, потому что видел, как мужчины ходили туда иногда вдвоем или втроем. Едва молдаванин ушел, как он спустил брюки и сел над очком, радуясь, что больше никто не пришел и он остался один.

Лев лежал без сна и ждал утра. Он и спал в одежде, там все так делали. За окнами раздавались предрассветные звуки. По кровати пробежала мышка, быстро, беззвучно, он даже не успел отреагировать.

Он натянул одеяло на голову и пытался представить себе лицо Като, но у него это не сразу получилось. В лесу все, что имело к нему отношение, отошло куда-то далеко, хотя он был всего в нескольких часах езды от дома; эта лесосека была самой отдаленной из всех. Он думал о сияющих серых глазах Като, об ее обгрызенных ногтях, о выступающих косточках ее запястья.