Приговоренный
Шрифт:
Из реплик, которыми они обменивались, нельзя было понять, кто они, на кого работают. Довольно-таки тесными наручниками, не рассчитанными на мои руки, они приковали меня к заднему сиденью открытого джипа; выглядело это несколько театрально, но скоро запястье распухло, его начало жечь. И с Паном остались неясности. Он навел их на меня?
Ладно. Разберемся.
Я анализировал каждое их слово.
Команда Лесли? Вряд ли. Его ребята начали бы с вопросов о пропавшем шефе… Санитарная инспекция Итаки? Я так не думал. Они не работают вне своего региона… Фирма «Счет», бэрдоккские умники, полиция
Не похоже.
А алхимики?
Я покачал головой.
Поведение ирландцев не вязалось с представлением о невероятной мощи пославших их людей. Конечно, они наняты, они всего лишь наемники, но…
А может, действительно существует некая связь между списком самоубийц и моим похищением?
Тут, правда, чувствовалась одна неясность. Для меня, впрочем, существенная. Меня, скажем, можно затолкать в тюрьму, можно застрелить на горной дороге, можно придумать еще какую-нибудь пакость, но я не представлял себе, каким образом меня можно подтолкнуть к самоубийству. Беллингер слушал вечность и тосковал, он, несомненно, был человеком ранимым; я к вечности относился проще.
Алхимики.
Доктор Хэссоп не раз утверждал, что алхимики могут манипулировать с материей и с духом совсем иначе, чем физики, химики или психологи. Он утверждал, что артистичность алхимиков влияет на результаты их манипуляций. В принципе, конечный продукт всегда зависит от общего отношения к делу, но, черт побери, я не мог понять, чем, собственно, именно я привлек внимание столь могущественного союза?
Беллингер, Голо Хан, Месснер, Левин, Лаути… За этими людьми стояло нечто конкретное – они создавали, они изучали, строили, открывали, они писали книги и проповедовали, они, каждый по-своему, воздействовали на историю. А я?..
Расслабься, Миллер, сказал я себе. Отвлекись, не думай об этом. Слишком мало информации для серьезных размышлений. Ну, взяли тебя, разве с тобой никогда такого не случалось? Ну, все дерьмово, руку жжет, дергает, но это лучше, чем лежать в багажнике или валяться в канаве с продырявленным черепом. Отвлекись от алхимиков. Отнесись к происходящему, как к чему-то вполне обычному, даже неизбежному. Солнце всходит и заходит нравится тебе это или нет, что ты с этим поделаешь? Рано или поздно приходится отрабатывать надбавку за риск.
Но спокойствие вернуть я не мог.
Всегда так.
Утром выходишь из дому, садишься за руль, посылаешь поцелуй семье – мир крепок, устойчив, ты рассчитываешь к обеду иметь новый автомобиль, присмотреть кусок хорошей земли, заглянуть к любовнице, пропустить стаканчик в баре со старым приятелем – прекрасный, устойчивый, на много лет вперед просчитанный мир; другое дело, что в трех милях от дома ты подрываешься на подброшенной мине, а если нет, через полчаса тебя убивают в потасовке, возникшей вовсе не случайно, а если нет…
И так далее…
Трудно корректировать судьбу. Еще труднее ее предугадывать.
Ладно.
Одно я знал: меня можно загнать в тюрьму, меня можно убить, но я не видел способов подтолкнуть меня к самоубийству…
А ирландцы не стеснялись, похоже, им было о чем поговорить.
Понятно, я только считал их ирландцами.
«Помнишь этого Коудли? – спросил седой. – Ну, рыжий, кожа у него белая. Как
«Как это?» – удивился пегий.
«Ну, как. Известно. Приставили ствол к груди и выстрелили. Какие могут быть другие способы?»
«Способы зависят от человека».
«Конечно. Но простой способ это простой способ».
Выдав эту сентенцию, седой ухмыльнулся:
«Зажги мне сигарету. И Миллеру можешь зажечь. Будешь курить, Миллер? – Он явно был доволен тем, как развиваются события. – Что притих? Дорога не нравится?»
«Смотри вперед».
«Я-то смотрю, – крутые повороты его не пугали. – Если местечко, куда мы тебя везем, покажется тебе гнусным, не расстраивайся. Как ни гнусны местечки, куда мы иногда попадаем, всегда можно отыскать местечко еще гнуснее. – Он ухмыльнулся. – Ты можешь даже поспать, это нам нельзя… Прикроешь глаза, и вот…»
Он не стал объяснять значение этого «вот», и без того было ясно.
Я улыбнулся.
В одном седой был прав: спать им нельзя. И раз уж они везут меня куда-то, значит, должны довезти живым. Какой смысл расстреливать промышленного шпиона? Забавно было бы взглянуть на тех, кто решился бы расстрелять ту прекрасную принцессу, что много лет назад вывезла из Китая в шикарной шляпке, украшенной живыми цветами, личинки тутового шелкопряда; или на тех, кто решился бы пристрелить французского иезуита, что, тоже немало лет назад, воспользовавшись счастливым случаем, проник в закрытый город цзиньдэчжень и выкрал из императорской мануфактуры каолин, позволивший раскрыть тайну китайского фарфора.
Был такой поэт-менестрель, а одновременно знаток литейного дела, некто Фоли – со скрипочкой в руках он обошел всю Европу. Истинной цели его бродяжничества не знал никто. Те, кто знает секрет, обычно помалкивают о нем; болтают те, кто никаких секретов не знает. Фоли интересовало производство высококачественной стали. Смешно было бы убивать фоли, он был нужен промышленникам живым.
Эксперимент, если он четко описан, всегда можно повторить, для этого достаточно украсть описание. Знаменитый Никола Тесла утверждал, что может разговаривать с голубями и даже получает вести от марсиан – все это загадочные вещи; но его конкурентов интересовала не связь с марсианами и не переговоры с голубями, их интересовал электродвигатель переменного тока, изобретенный Теслой…
Но почему в список самоубийц попал я?
Странный список.
Однажды доктор Хэссоп построил некую цепочку имен – правда, люди в том списке отличались серьезностью. Например, Сол Бертье. Беллингер считал его порядочной скотиной, но для мира он был и остался самым, может быть, мрачным и оригинальным философом XX века; он прыгнул за борт собственной яхты…
Кто там был еще в списке доктора Хэссопа?
Мат Курлен – лингвист. Он пытался разработать всеобщий универсальный язык; специалист по жаргонам. Это могло кому-то мешать? Это угрожало будущему?.. Голо Хан – физик. С ним проще. Он мог продавать секреты третьему миру… Затем Сауд Сауд; какие-то политические скандалы. Памела Фитц – журналистка… Еще несколько человек – серьезные, серьезные люди… Но что их объединяло? Кроме смерти, конечно?