Приговоренный
Шрифт:
Примерившись, я спрыгнул с танкера в лодку и выбросил за борт парусиновый сверток. Нелегко его будет отыскать на грязном дне свалки, если кто-то захочет этого. Туда же, в мутную воду, я опустил пистолет с наушниками.
Остались лодки.
Их было две.
Я вывинтил кормовые пробки – достаточно, если они затонут прямо здесь. Я не думал, что их будет кто-то разыскивать.
Потом я поднялся на борт танкера и закурил.
Что дальше?
Меня мучили сомнения.
Убив Юлая, я обрезал все концы. Теперь я должен бояться всех – полиции, доктора Хэссопа, алхимиков. Теперь я должен ограничить словарный запас, бояться незнакомых книг, не перечитывать уже прочитанное, отмахиваться от газет. Все в мире полно меняющихся неожиданных сочетаний. Я должен отказаться от телевизора, от радиоприемника, не допускать встреч с незнакомыми людьми… Короче, я обречен на судьбу Беллингера.
У меня это не получится, подумал я. К тому же, слишком много
Приговоренный…
Я курил и смотрел на темную, колеблющуюся под бортом воду. Потом поднял голову.
Утренний океан лежал передо мной темный, бесплотный, но на востоке, под тучами, клубящимися над темным пространством, пылала узкая голубая полоска. На нее было больно смотреть. Ее чистота резала глаза, томила, жгла душу.
«Господи, господи, господи, господи…»
Чего я хочу?
Взбежать, наконец, по косогору? Коснуться синевы?
К черту! – сказал я себе. Время бесед с Богом еще не наступило; тянется долгий вечный спор с Дьяволом.
Я встал.
Я сплюнул за ржавый борт.
Хватит, Эл. Ты сошел с ума. Какие беседы с Богом?
Глянув последний раз на темную воду, все еще пускавшую пузыри, я побрел по ржавой наклонной палубе танкера. Мне предстоял долгий день, мне предстояла долгая бессонная ночь за рулем машины. Я не знал, длился ли это еще мой отпуск или я, плюнув на все, давно вернулся к своему ремеслу, но что-то ныло и ныло в душе, ныло и ныло. А вот тело, как это ни странно, пожалуй, было готово к действиям.