Предел Адаптации
Шрифт:
Он сел на край дивана, уставился в одну точку на стене. Мозг пытался одновременно переварить слишком много: лица, голоса, цифры, слова «вероятно погиб», «жива» и «отпуск».
— Готова выдать расширенный анализ обстановки, — тихо сказала Эйда.
— Давай, — выдохнул он. — Хуже уже всё равно не будет.
Перед глазами всплыл полупрозрачный блок данных.
«Фон по линии Белоярска: повышенный уровень радиации, — перечисляла она, сухо, как всегда. — Сектор признан зоной ограниченного пребывания, допускаются только специальные
— Ты радуешься? — спросил он.
— Я не испытываю радости, — ответила она. — Но фиксирую, что условия среды меняются. Для меня это означает необходимость перестройки стратегий.
Новые строки вспыхнули рядом:
«Открыты дополнительные ветви адаптации:
— Радиационная устойчивость (пассивная): возможность функционирования при повышенном фоне без критических повреждений ДНК.
— Радиационная утилизация (активная): использование части энергии ионизирующего излучения для ускорения метаболизма и регенерации при контролируемых дозах.
— Полевая регенерация: ускоренное восстановление тканей в условиях комбинированных поражающих факторов».
— Радиация убивает людей, — глухо сказал он. — Ты предлагаешь мне в неё залезть, чтобы прокачаться?
— Я фиксирую, что радиация убивает неподготовленных, — поправила Эйда. — Твоя задача — стать подготовленным. Модуль адаптации усиливается на границе возможного. Чем жёстче среда, тем больше потенциал роста. Это не просьба залезть под удар. Это констатация: времена становятся тяжелее. Если ты останешься прежним, шансы выжить у тебя и у тех, кого ты будешь защищать, упадут.
Он стиснул зубы.
— Люди умирают, а ты считаешь проценты эффективности.
— Я считаю шансы, — спокойно ответила она. — И ищу конфигурацию, при которой ты не окажешься в следующем списке «вероятно погиб».
Фраза ударила точнее, чем любая пуля.
Он закрыл глаза, вдохнул, выдохнул.
— Ладно, — тихо сказал он. — Потом. Не сейчас.
— Принято, — ответила она. — Но имей в виду: процесс перестройки не мгновенный. Чем раньше начнёшь, тем лучше.
Он промолчал. Сейчас жалкие проценты вероятности выживания, графики и новые ветви казались чем-то далёким, почти неприличным — на фоне того, как рухнул целый город.
Но где-то глубоко, очень глубоко он понимал: Эйда права. Мир стал другим, и граница адаптации опять сдвинулась.
Вечером ему выдали отпускной лист.
Пара подписей, печать, сухая фраза в приказе: «предоставить отпуск в связи с семейными обстоятельствами». Листок толщиной с ноготь вдруг оказался тяжелее всего, что он сегодня держал в руках.
В казарме было непривычно тихо. Кто-то ушёл на дежурство, кто-то — на работы, кто-то — заперся в себе с бутылкой из тумбочки. У каждого были свои новости, свои списки, свои «вероятно».
Артём
— Связь с сестрой доступна, — напомнила Эйда. — Каналы перегружены, но окно стабилизации в ближайшие три минуты прогнозируется с высокой вероятностью.
— Прямо так? — усмехнулся он криво. — Даже окна для разговоров считаешь?
— Да, — спокойно ответила она. — Ты сам просил помогать, где могу.
Он взял телефон. Открыл список контактов. Имя «Марина» вдруг стало центром вселенной.
Пальцы дрогнули над экраном. В первый момент захотелось закрыть всё и отложить. Как будто, пока он не позвонит, где-то ещё существует вероятность, что это всё ошибка.
«Позвони», — сказала Эйда.
Не приказом, не холодным советом — скорее тихим, но настойчивым напоминанием.
Он коснулся строки.
Гудки потянулись один за другим. Длинные, тягучие. Каждый — как удар сердца.
Раз.
Два.
Три.
На четвёртом кто-то взял трубку.
— Алло… — голос сорвался на первом же слоге. — Алло?
Она.
Чуть хриплая, как будто простуженная или просто измотанная. Но живая.
— Марин, — сказал он.
Тишина на секунду повисла. Потом в ней что-то хрустнуло.
— Тёма, — выдохнула она. — Ты… ты живой.
— Вроде да, — попытался он улыбнуться, хотя она этого не видела. — Как видишь, пока не списали.
С той стороны послышался всхлип, быстро, судорожно подавленный.
— Я тебе писала, — проговорила она. — Несколько раз. Связь падала. Я думала… я думала, что если ты не отвечаешь, значит, там тоже… — она не договорила.
— У нас тут свои фейерверки были, — сказал он. — Но до нас не дотянули. Пока. Нам просто рассказывают, как красиво всё горит по карте.
Он помолчал.
— Мне сегодня сказали, — тихо добавил он. — Про Белоярск.
На другом конце связи тишина стала плотнее.
— Я видела, — сказала она после паузы. — Сначала по телевизору. Потом… — она судорожно вдохнула, — …потом тётя Нина написала. Что дома нет. Что их дома нет. А потом перестали отвечать вообще все, кто там был.
— По спискам… — он сглотнул, — …они — в «вероятно». Мама, папа, Егор.
— Значит… — голос сорвался, — …значит, их нет.
Он закрыл глаза. Слова, которые так боялся произнести, всё равно вырвались.
— Да, — сказал он. — Скорее всего, нет.
С той стороны послышался тихий звук — не совсем плач, не совсем всхлип, скорее то, как ломается человек, пытаясь остаться целым.
— Я… я всё время думаю, — заговорила она быстро, как будто слова спасали от этих звуков, — если бы я поехала домой на выходные, как собиралась, я была бы там. Вместе с ними. Или… или если бы ты не ушёл в армию, а остался, вы бы… — она сбилась.