Чтение онлайн

«Ничего не бывает каким-то одним, – подумала Милли. – Все всегда и одно, и другое».

Например, она не желала прощаться со Стеллой, но хотела уехать с Карлом и Агатой; расстроилась, что папа умер, но была рада, что у него ничего больше не болит; любила маму и ненавидела ее тоже. А разве можно так: любить и ненавидеть одного человека? А если ты любишь его больше, чем ненавидишь, он тебя простит? Разрешит тебе себя найти?

Милли убрала бинокль, откинулась на спинку сиденья и оглядела просторы за окном. Казалось, ни у чего в мире нет конца и нет начала.

По

вагону шла тетенька в форме «Индиан-Пасифик». У нее были длинные светлые волосы, а когда она улыбалась, в глазах блестели веселые искорки.

– Прошу прощения, – вежливо-превежливо обратилась к ней Милли. – А когда мы приедем в Мельбурн? Мне нужно туда через два дня.

Тетенька доброжелательно ей улыбнулась.

– Знаю, моя милая, – сказала она, – путь неблизкий. – Она достала из кармана шоколадку с коалой на обертке и протянула Милли. – Держи.

Та строго взглянула на шоколадку, а потом снова посмотрела на тетеньку и повторила:

– Мне нужно туда через два дня.

– Я тебе раскраску принесу, – засмеялась тетенька и ушла.

Милли развернула шоколадку и впилась коале в лапы. Тут из громкоговорителя послышался мужской голос:

– Доброе утро, дамы и господа! Если вы присоединились к нам в Калгурли, то добро пожаловать на поезд «Индиан-Пасифик». Надеемся, вы останетесь довольны поездкой. По дороге я буду не только делать объявления, но и рассказывать о нашей с вами замечательной стране. Скоро мы проедем по равнине Налларбор. Слово «Налларбор» имеет латинское происхождение и означает «нет деревьев». Тут растут солянка и лебеда – кустарники, устойчивые к засухе и соленой почве. Эта равнина – самый большой в мире цельный массив известняка, который в два раза превосходит Англию в размере. Ему около двадцати – двадцати пяти миллионов лет. Раньше здесь было море, поэтому состоит известняк в основном из ракушек.

Милли прижалась лицом к стеклу.

– Значит, вот какое у моря дно, – пробормотала она.

Надо Стелле рассказать.

Милли отложила эту мысль на полку «Вспомнить попозже».

За соседним столиком сидел мальчик, ее ровесник, и читал комикс. На обложке журнала красовался человек в накидке: одна рука вверх, другая держит кого-то под мышкой; на запястье прибор с кнопками и лампочками; под ногами здание в огне, а в волосах ветер.

Милли посмотрела на папин пивной чехол у себя на руке и представила, как летит в накидке по вагонам, мчится у пассажиров над головами и выручает всех из беды. А потом как рванет из поезда! – и прямиком в Мельбурн. Мама такой хорошей девочке точно все простит.

Тут над комиксом возникли глаза мальчика, и Милли встретила их испытующий взгляд. Тогда она выскользнула в вагон-ресторан первого класса…

И беру я яблоко

Сначала поняли, мол,

Как это

Новая Шотландия?

…и умыкнула оттуда белую скатерть.

Из рюкзака Милли достала свой Похоронный пенал, толстым черным

фломастером написала на скатерти: «КС» – и завязала ее вокруг шеи. Потом сняла резиновые сапожки, написала на правом букву «К», на левом – «С», а у себя на руках: «Я ЗДЕСЬ МАМ» и «ПРОСТИ МАМ». Затем собрала меню со всех столов и возле надписи «Вас приветствует компания «Индиан-Пасифик»!» старательно вывела: «Вы все умрете». И чуть пониже, покрупнее: «НИЧЕГО СТРАШНОГО». И рядом нарисовала веселую мордашку.

Милли наблюдала, как тетенька неподалеку аккуратно красит губы. Когда та отвлеклась, девочка выудила помаду у нее из сумки.

– Одолжу ненадолго, – прошептала Милли.

Помадой она оставила свое послание на окнах, зеркалах в туалете и на всех столешницах вагона-ресторана. Никто ничего не заметил.

Милли шла из вагона в вагон и чувствовала, как белая накидка развевается у нее за спиной, а сапожки мягко пружинят по полу. На Милли смотрели все пассажиры, а она улыбалась им так, словно могла весь мир зарядить электричеством.

Ускорив шаг, она подняла руку и сжала ладонь в кулак.

Старушка неподалеку коснулась сиденья рукой, будто представляла, что на нем кто-то только что сидел и оно еще теплое. Милли опустилась на колени и незаметно к ней подползла.

– Однажды вы умрете, – сказала она.

Старушка посмотрела на нее и похлопала по голове.

– Ох, надеюсь, моя милая.

На полу вагона-гостиной девочка причесывала куклу.

– Однажды ты умрешь, – склонившись над ней, сообщила Милли.

Девочка даже не подняла головы.

– Сама ты умрешь.

– Знаю, – ответила Милли.

В другом вагоне папа кормил малыша и пытался успокоить двух своих драчливых сыновей.

– Однажды вы все умрете, – важно произнесла Милли, вознеся над собой пивной чехол.

Папа попытался закрыть детям уши.

– Иди отсюда! – шикнул он.

Мама, читавшая журнал неподалеку, закатила глаза:

– Это же просто ребенок, Джерард.

– Ага, Чарльз Мэнсон тоже когда-то был ребенком!

Милли двинулась прочь.

– Я не просто ребенок, Джерард, – прошептала она на прощание.

В коляске лежал младенец. Милли дала ему обхватить свой палец и наклонилась поближе.

– И ты тоже умрешь, – прошептала она.

Малыш улыбнулся ей, пукнул и снова улыбнулся.

– У этой девочки крыша поехала.

– Ага.

Милли наткнулась на комнату с табличкой: «Дерек Фонтлерой – главный проводник» – и распахнула дверь. За столом сидел мужчина и, держась за голову, разговаривал по телефону.

– Не могу, пап, я работаю! Господи, это и есть настоящая работа!.. Ну тогда спроси у своего любимчика!.. Правда, говорю же!.. Не вешай трубку! Пап! Пап! Черт…

На окне против его кабинета Милли написала помадой: «НИЧЕГО СТРАШНОГО» – и буквы будто вспорхнули над горизонтом.

Милли забралась под стол в вагоне-ресторане.

Каждый из-за чего-то грустит, только кто-то это показывает, а кто-то – нет; кто-то только начал грустить, а кто-то грустит уже давным-давно. И от самой мысли, что помочь надо всем, на душе становилось тяжко.