Чтение онлайн

Но когда Карл касался Еви, а Еви касалась Карла, он становился нежным. А лучики у ее глаз, с годами все глубже и длиннее, шептали ему, что она его понимает.

– Я здесь, Еви, – прошептал Карл, и по его лицу побежали слезы.

А потом он открыл глаза и у самого своего лица увидел Агату. Он вздрогнул.

– Рон? Что случилось, Рон? – пробормотала Агата.

Она была в очках, но в темноте они с Карлом почти не видели друг друга.

– Агата, – тихо произнес он. – Я не…

Агата закрыла ему рот рукой.

– Рон. –

Потом она коснулась его щек обеими руками и стерла слезы большим пальцем. – Прости меня.

– Ничего. – Карл не знал, что ответить.

– Ты из-за меня плачешь?

– Нет, Агата.

Их носы почти соприкасались.

– Прости меня, Рон, – повторила она и подалась вперед для поцелуя.

И в эту секунду Карл захотел, чтобы она была Еви. Захотел так сильно, как никогда и ничего не хотел. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза, дожидаясь ее губ. Но Агата не успела его поцеловать: она ткнулась головой ему в грудь и захрапела.

Карл вздохнул и уложил ее как раньше. Так и не сняв своих удобных туфель, Агата лежала на кровати: голова откинута на подушке, рот широко раскрыт, а из носа вырывается и словно отскакивает от стен прерывистое всхрапывание. Ее храп определенно походил на мелодию, а своими взлетами и падениями будто бы объяснял, что такое жизнь.

Карлу захотелость нарисовать этот звук, и он представил горы на чистом листе – широкие, рельефные, как волнистые линии. Он приоткрыл занавески и уставился на лежавшую рядом Агату. Карл вдруг осознал, что раньше ни на кого так не смотрел. Только в детстве, но тогда не понимал, что другие это замечают.

Ну, знают люди, что ты на них смотришь, и ладно! Какая разница? Пускай и на тебя смотрят – чего бояться? И с каких пор он сам перестал смотреть окружающим в глаза? Ведь был же миг, когда он понял, что значат такие взгляды. А в самом деле, что они значат?

– Тебя такая чепуха не заботит, да? – шепнул Карл манекену, который следил за ним, не моргая, с другого конца купе.

Карл помнил, как смотрел на Еви. Если ты кого-то любишь, смотреть на него почему-то разрешается. В те молодые годы они лежали в кровати, терлись носами, переплетались ногами и смотрели… Он знал каждую родинку Еви, но смотреть не переставал никогда. Казалось, у нее еще множество неизведанных изгибов, морщинок и складок, и свет всегда по-разному переливается на ее коже.

Вот уж точно. Он представлял, как Агата в военной форме стоит среди мужчин во главе стола: нависает над ним, впивается кулаками, тычет в карты и называет страны, которые собирается поработить. Ему нравилось видеть в ней новое толкование женственности – оно позволяло самому не быть таким уж мужественным.

Карл знал: он мужчина, но только потому, что имеет один мужской орган. Сам же он никогда не ходил, не говорил и не выглядел как мужчина. Даже сейчас, в восемьдесят семь лет, он ощущал себя маленьким мальчиком, который втайне от папы покуривает его сигары и носит рабочие рубашки.

Агата пошевелила носом и причмокнула губами. Руки она держала на животе. Карл посмотрел на ее пальцы – большие и толстые –

и представил, как они небрежно и неуклюже обрушиваются на клавиши печатной машинки, точно мешки тряпья с седьмого этажа.

Затем он лег рядом на маленькую кровать, обхватил себя руками и прислушался к храпу. Агата спиной касалась его предплечья. В окне мелькали фермерские домики, ржавые автомобили и непонятные машины, разбросанные вокруг, словно они упали с неба. У автомобилей из окон, колес и багажников торчала трава, как торчат волосы у мужчин из-под воротников. Карл заглянул к себе под рубашку. Напряг мышцы груди. Вздохнул. Потер шею.

По окнам барабанил дождь. Над пустыней, словно синяки на небе, то тут то там нависали тяжелые темные тучи, и было видно, что где-то дождь идет, а где-то – нет.

Рядом с Агатой на кровати лежала тетрадь. Карл посмотрел на нее, потом на ее хозяйку, потом снова на тетрадь. «Старость», – было написано на обложке витиеватым почерком. И чуть ниже – мелко и неразборчиво: «Собственность Агаты Панты (РУКИ ПРОЧЬ!)».

Наблюдая за Агатой краем глаза, Карл поднял тетрадь и перелистнул страницы большим пальцем. Почерк внутри был таким яростным, будто пытался продавить бумагу. Смотреть на него было не очень-то приятно.

Карл положил тетрадь на место. Он чувствовал всем телом ритмичные покачивания поезда. Какая ностальгия…

Милли устроилась на скамейке в общем вагоне, прислонившись головой к окну. Напротив сидела тетенька и читала книжку маленькой девочке, младше Милли на несколько лет. В книжке было очень мало слов: только легкие-прелегкие вопросы.

– Как говорит корова? – спросила мама у дочки и сама тут же подсказала: – Му-у-у!

Девочка эхом повторила звук, а мама так ее за это расхвалила, будто она корову изобрела. Высоко задрав подбородок, девочка болтала ногами. Мама наклонилась и поцеловала ее в макушку. Милли закрыла глаза и представила, что это ее сейчас поцеловали.

– А как говорит лошадка? – спросила мама.

И тут, запрокинув голову, как лошадь, Милли заржала своим самым лучшим лошадиным голоском:

– Иго-го!

Она с надеждой посмотрела на девочкину маму, но та в ответ сделала такие глаза, словно Милли что-то натворила.

Милли рассердилась и, спрыгнув со скамейки, сказала девочке:

– Однажды ты умрешь! – А потом ушла в соседний вагон.

Сандвичи

Что?

И занавески

прочитай-ка

эти картофелины.

Милли забрела в вагон-ресторан и уселась за столик. Ноги тут же прилипли к кожаному сиденью.

Милли посмотрела в окно. Снаружи мелькали пейзажи. Если сложить ладошки биноклем и поднести к глазам, то мир за стеклом превращается в быстрые-пребыстрые красные, зеленые и желтые полоски. Есть в этом что-то страшноватое и захватывающее одновременно.