Постскриптум
Шрифт:
— Нет, — слышу со стороны свой голос. И ни единого мускула не дернулось. Секса ведь не было? Думаю, что то баловство на полу и еще один инцидент вряд ли потянут на ночь любви.
— Но что-то же было?
— Что-то было. — Пожимаю плечами, знаю, что она не видит. Но выходит само собой. — Если ужимки, как у школьников, можно считать чем-то. Чего ты от меня хочешь, Ольга? Закрывать перед его носом дверь я, разумеется, не стану. Причина тебе известна. Повисну ли я сама на его шее? Стопроцентно нет. — Хмыкает довольно громко. Пытаюсь представить ее выражение лица, но
— Думаю, мы поняли друг друга. Всего доброго, Лина. Всего доброго.
После разговора остается осадок. И я начинаю чувствовать легкий укол совести за свою ложь. Ведь вряд ли произошедшее между мной и Лешей можно назвать просто «ужимками». Градус накала, что был той ночью… сравним разве что с пожаром. А еще он в меня кончил, и нам обоим это понравилось. Мягко говоря. Потому стопроцентная измена. Некрасивая и бессовестная. Жалею ли я? Не могу однозначно ответить. Но мне неспокойно, а что это значит, сказать сложно.
И вообще день сегодня придурошный. Большой торт на целых три килограмма с кучей вылепленных фигурок и прочего оказался никому не нужен. Заказчик, нагло позвонив, отказался, ничем свой поступок не аргументируя. Теперь я стою и смотрю на это кулинарное чудо и думаю: пустить в стенку или кровожадно покромсать? Виновника уже занесла в черный список во избежание повторения. Все же ресурсы стоят денег.
Беру большую ложку и с торжествующей, полубезумной улыбкой всаживаю ее ровно в центр торта. Выковыриваю кусок и набиваю им рот. Вкусно. Шоколадный бисквит со сметанным кремом и кусочками всякой всячины типа воздушного риса и орехов. И вот я в одиночестве на маленькой кухоньке — сижу и жру. Внаглую. Насрать на лишние килограммы. На звонок жены мужчины, который разве что голыми руками мне грудную клетку не вскрывает. На все глубоко и откровенно насрать. Есть только я, торт и моя затяжная депрессия.
От сладкой смерти меня спасает звонок в дверь. Кого может принести в час дня — вопрос интересный. Так как не жду я совершенно точно НИКОГО.
Открыв дверь, хмыкаю под нос. На пороге стоит Кирилл. В руке несчастный белоснежный цветок лилии с оторванным стеблем, разве что ножка в пару сантиметров и та зажата мужскими пальцами. Глаза как у нашкодившего котенка и длинные ресницы, как опахала, вверх-вниз, вверх-вниз.
— Мир? — протягивает вторую руку, прячет за цветком улыбку. А мне что ответить? Развивать конфликт не имеет смысла. Вокруг и так довольно много концентрированного дерьма творится… Поддержка, даже вот такая кривая и клоунская, не помешает.
Закатив глаза, разве что не до затылка, шлепаю на кухню.
— Торт будешь?
— Твой? Конечно буду. Опять отказ? — усаживается и выхватывает ложку из моих рук, точно так же, как я, по-живодерски засовывая ложку в середину выпечки.
— Ага.
— Аргумент? — с набитым ртом спрашивает.
— Отсутствует, — фыркаю, цепляю из его рук ложку и отправляю порцию в рот.
— Ублюдки, — справедливо отмечает мой гость. — Чаю-то нальешь?
Теперь уже не в одиночестве, сидим в два рыла жрем. И тут он начинает истерить.
— Что? — махнув ложкой и чуть двинув головой, спрашиваю. — У тебя передоз сахара в крови, или ты просто дебил?
— Слушай, а на хрена ты всем бедным фигуркам головы пооткусывала, или это твоя садистская задумка? — Еле разбираю слова сквозь хохот. Крутит в руке в прошлом премилого мишку, только теперь безголового. — Ой, бля, мама, роди меня заново. — Берет теперь уже тельце в платьишке. — Ты сломала меня на сегодня. Увозите.
— Придурок, — тихо посмеиваюсь. Заразившись каким-то идиотизмом, но тем не менее. — Я просто психанула.
— И откусила всем на хер головы, мило. — Вот и как он умудряется жрать и ржать одновременно? Не удавившись к чертовой матери. — Я теперь тебя боюсь бесить. Самка богомола, мать твою, — градус веселья явно не собирается снижаться. — Откуда столько кровожадности, женщина?
— От верблюда по имени Алексеева Ольга.
— О как. А эта окаянная тут при чем? — потихоньку начинает успокаиваться. — Каким ветром ее к тебе надуло или тебя к ней, бог вас баб разберешь.
— Она мне позвонила.
— А я уж думал: мокрые маечки, тонна грязи и файт!
— Да нет, все куда прозаичнее, — отпиваю горячего чая, откинувшись в кресле. Чувствую, что в ближайшие лет сто я не буду есть сладкого. — Она решила просветить меня о самой сути мужской убогой души. Вы, Кирилл, понимаете ли, по природе своей поголовно все полигамные сволочи и, лишь благодаря существованию мудрых баб, не скатываетесь в самые низы. Мы — ваш якорь в жестоком, диктуемом кем-то-там свыше мире моногамии.
— Ты бредишь или что-то в торт добавила?
— И мужик всегда будет пытаться изменить даже трижды любимой женщине, потому что такой уж он по факту рождения с членом между ног. И именно поэтому подобные вопросы решаются между женами и любовницами или матерями, или сестрами, или бог его знает кем, главное, чтобы вагина между ног имелась. Ибо она, собственно, является у нас показателем данного природой здравомыслия, — утрирую как боженька. Но настроение настолько смешанное и странное, что мне даже нравится моя пламенная, полубезумная речь. Кир же замолкает. Медленно попивает горячую жидкость и моргает в мою сторону. Умный мальчик. — А еще мужа она мне не отдаст, собственными руками ко мне между ног укладывать не будет и вообще мать семейства, потому решила, что имеет право толкать вот такие нравоучительные, заумные речи и указывать. Как-то так.
— Я, конечно, сейчас херню скажу, но если она решилась на такой шаг, то запахло жареным, и не ты виновата, а Леха. Значит, он косякнул, иначе как бы она что-то узнала или поняла. Я даже не буду спрашивать, что у вас было или чего не было. Тупо не хочу знать. — Закрывает рукой глаза и, раздвинув пальцы, смотрит в щель.
— А ничего криминального и не было. Она, видите ли, у нас дар рентгеновского зрения имеет и все видит, едва ты на порог ступаешь. Этакий сканер на двух толстых, как сардельки, ногах.