Чтение онлайн

— Вы забываете еще молодых пажей, монсеньор, — добавил Тристан Эрмит саркастически, — и другие услады. Примерно месяц назад табор цыган устроился на откосах замка Амбуаз, поближе к городу из-за опустошений в провинции и зимних холодов. Местные жители боятся их, потому что цыгане воруют и занимаются ворожбой. Мужчины пришельцев — кузнецы или музыканты. Девушки — танцовщицы. Некоторые из них очень красивы, и Ла Тремуйль пристрастился к ним. Нередко он зазывает их в замок для развлечений, и это, я полагаю, больше, чем голод и холод, привлекает племя к Амбуазу.

Катрин

с неослабевающим интересом следила за рассказом фламандца, тем более что он, кажется, предназначался в первую очередь ей. Она чувствовала это, но еще не могла разобраться, в чем тут дело.

— Думаете ли вы, — сказал Жан де Бюэй высокомерно, — что мы должны связаться с одной из этих дикарок? Надежная гарантия, что мы проникнем в замок, нечего сказать! Нас продадут Ла Тремуйлю за пару куриц!

— Ни в коем случае, монсеньор, — ответил Тристан, не спуская глаз с Катрин. — Но я уверен, что умная, смекалистая и отважная женщина, переодетая…

— К чему вы клоните? — прервал оруженосца Брезе, подозрительно посмотрев на него.

Тристан колебался с ответом, но Катрин все поняла. Она на лету схватила идею, которую тот не очень-то хотел развивать, опасаясь резкого протеста некоторых шевалье, и ей она пришлась по душе. Катрин улыбнулась фламандцу, как бы подбадривая его, жестом остановила Пьера де Брезе.

— Я, кажется, понимаю мысль мессира Эрмита, — промолвила она. — Он хочет сказать, что я готова на все ради отмщения Ла Тремуйлю. Я сама не раз повторяла это.

Поднялся страшный шум: все принялись говорить перебивая друг друга, особенно выделялся фальцет епископа. Только Амбруаз де Лоре молчал, а его тонкие губы растянулись в подобие улыбки. Пришлось королеве повысить голос и призвать почтенное собрание к порядку.

— Успокойтесь, мессиры, — сказала она твердо. — Я понимаю ваше возбуждение, вызванное столь смелым предложением, но не стоит кричать. К тому же мы находимся в такой ситуации, когда почти нет никакой надежды на успех. Этот дерзкий план должен обсуждаться хладнокровно. Хорошо ли вы, Катрин, взвесили ваши слова, сознаете ли опасность, которой себя подвергнете?

— Да, я все учла, мадам, и не нахожу, что препятствия будут непреодолимы. Если я смогу оказать услугу вам и королю, отомстив при этом за своих близких, я буду бесконечно рада.

Голубые глаза коннетабля искали взгляд Катрин и, найдя, остановились на ней.

— Вы рискуете жизнью. Если Ла Тремуйль вас узнает, вы уже не увидите солнечных восходов. Вам это известно?

— Да, я знаю, монсеньор, — ответила она, присев в реверансе, — и я иду на риск. Но не надо преувеличивать степень риска. Главный камергер плохо меня знает. Я была дамой при дворе королевы Марии, женщины набожной и серьезной, которую окружение короля не баловало своим вниманием. Ла Тремуйль видел меня два или три раза в толпе других дам. Этого недостаточно, чтобы опознать меня, особенно в переодетом виде.

— Тогда все хорошо! У вас есть на все ответ, и я восхищаюсь вашей смелостью.

Повернувшись к Тристану Эрмиту, он хотел что-то сказать, но вмешался

Жан де Бюэй.

— Предположим, что мы примем предложение мадам де Монсальви и она возьмется играть опасную и малоприятную роль, но ничто нас не убеждает в положительном исходе этого плана. У цыган странные манеры и еще более странные обычаи…

— Обычаи мне известны, — прервала его Катрин. — Мессир, моя преданная Сара — одна из этих цыганок. Когда-то ее продали в рабство в Венецию.

Следующее замечание сделал Пьер де Шомон:

— Согласятся ли эти люди быть нашими сообщниками? Они дикие, независимые, непредсказуемые.

Узкие губы фламандца сложились в холодную улыбку, улыбку с оттенком угрозы.

— Они тоже любят золото… и боятся палача! Угроза наказания с обещанием хорошенькой суммы сделает их более понятливыми. К тому же Сара, будучи своей в их кругу, будет наверняка хорошо принята… И если мессир коннетабль не возражает, я сам буду сопровождать мадам Катрин в табор. Я буду осуществлять связь с вами, господа!

— Это мне нравится, — подтвердил Ришмон, — и полагаю, что план хорош. Есть ли у кого-нибудь возражения?

Никаких возражений нет, — отозвался епископ. — Есть только страх за эту честную и благородную женщину, отдающую свою душу и тело опасному предприятию. Мужество мадам Монсальви…

— Вам не следует бояться, ваше преосвященство, — ответила Катрин спокойно, — я сумею постоять за себя.

— Но есть еще один вопрос, который я хотел бы выяснить, — настаивал епископ, — как вы заставите Ла Тремуйля решиться на поездку из Амбуаза в Шинон? Ему нравятся цыганки, но не настолько, чтобы они могли влиять на его поведение. В его глазах вы будете одной из них…

На этот раз Катрин не удержалась от смеха, смеха не злого, а легкого, снявшего чудесным образом напряжение с суровых лиц шевалье.

— На этот случай я кое-что придумала, но позвольте мне оставить при себе мою идею. Знайте только, что я воспользуюсь главной слабостью Ла Тремуйля — жаждой наживы.

— Да благословит и оградит вас Бог, дочь моя! Мы будем молиться за вас.

Он протянул к губам Катрин, вставшей на колени, свою левую руку с крестом, украшенным огромным сапфиром, правой рукой епископ перекрестил ее красивый лоб.

Сердце Катрин стучало как барабан, бьющий походную дробь. Наконец она вступила в борьбу, борьбу за себя, готовая встретиться с врагом в его берлоге. В своей жизни она не раз попадала в переделки, но они ей были навязаны судьбой. Только один раз она сама бросила вызов судьбе, когда покинула Бургундию и направилась в осажденный Орлеан к Арно. И из уготованных ей испытаний она всегда выходила с честью.

Сегодня по собственной воле, без постороннего давления ради отмщения она пустилась в странное, безумное предприятие, в котором ничто, даже ее имя, не могло прийти ей на помощь. Если ее поймают, ей грозит виселица, как любой дочери цыганского племени, и ее тело будет гнить далеко от того края, где Арно медленно идет к своей смерти. Но даже мысль об этом не поколебала ее решения.