Чтение онлайн

На следующий день, в субботу, к нам в батальон нагрянула та самая московская комиссия во главе с генералом Толмачевым. Весь личный состав части построили на плацу, за исключением тех, кто находился в суточном наряде. Я, разумеется, и сам не пошел на плац, и не пустил туда рядового Худайбердыева.

Впоследствии я узнал, что генерал Толмачев всех замордовал, приказав произвести поверку всего батальона поименно и пересчитав находящихся в наряде.

Майор Половинкин был прав — личный состав являлся главным пунктом проверки. Генерал

Толмачев не обращал внимания на то, как выкрашены заборы и подстрижены чахлые кусты, и чихать ему было на то, сколько миллиметров между лычками на сержантских погонах. Он не был старым штабным пердуном, вроде гашековского «генерала от сортиров», он был настоящим боевым волком, прошедшим, как я слышал, Афганистан и, кажется, Египет.

Кроме того, генерал особо отметил факт наличия в батальоне электроэнергии и изъявил желание осмотреть электростанцию лично. А заодно убедиться в присутствии дизелистов на месте.

Я был просто ошарашен, когда ко мне в будку ввалились такие «звезды», слетел с койки и, встав по стойке «смирно», отрапортовал:

— Товарищ генерал-лейтенант, рядовой Шафиков!

Что касается рядового Худайбердыева, то он от изумления вообще ничего не мог сказать.

Генерал Толмачев прошел в бокс, внимательно осмотрел работающий на всю железку дизель и, выйдя на улицу, произнес:

— Так, кто тут дизелисты?

Майор Половинкин указал на нас.

— Ишь ты, такой маленький, а этакую махину гоняет, — сказал генерал, глядя на моего помощника. — Фамилия?

— Р-р-рядовой Х-ххудайбердыев…

— Так. — Генерал приложил руку к фуражке и торжественно произнес (во была картина!): — Рядовой Худайбердыев, за отличную службу в сложных условиях объявляю вам благодарность!

От растерянности тот не нашел ничего лучшего, чем ляпнуть:

— Служю народу и второму году!

К счастью, генерал не разобрал его слов, решив, видимо, что это такой зверский акцент, и обратился ко мне:

— Фамилия?

Я назвался. От досады на идиота-помощника после объявления благодарности мне, рядовому Шафикову, я тоже выдал:

— Служу Советскому Союзу!

Но это оказалось не так уж плохо. Старый вояка даже немного растрогался. В его глазах мелькнуло выражение легкой грусти, он отечески похлопал меня по плечу и удалился. Прочие офицеры отправились вслед за ним, оставив нас с помощником одних.

Я тут же наехал на рядового Худайбердыева:

— Ты че, совсем болван?! Кто так офицерам отвечает, а? Тем более, генералам? А ну, как нужно отвечать по уставу?

— Служу отечеству, — ответил мой помощник. Н-да. В мои годы, действительно, отвечали по-другому, то есть так, как я сам только что ответил генералу.

После обеда Толмачев решил толкнуть речь в клубе. Я не мог отказать себе в удовольствии пойти послушать генерала и поэтому рискнул оставить помощника в дизельной, пригрозив, что если, не дай Бог, случится какая-нибудь беда, пусть пеняет на себя и готовит фанеру к осмотру.

Генерал Толмачев в оказался в общем-то неважным оратором. Но то, о чем он говорил, было не так уж плохо. Скорее даже просто замечательно.

Он заявил, что проинспектировал уже четыре подразделения, и только в одном, то есть в нашем, все солдаты налицо, и только у нас есть электричество, что приятно его поразило.

Дальше он сообщил, что наш батальон очень скоро будет передислоцирован в город Челябинск, где все офицеры и прапорщики получат квартиры в новых домах.

Этим же вечером, после отъезда комиссии, почти все эти офицеры и прапорщики на радостях нажрались до поросячьего визга. Тем более, что была суббота. Пил по этому поводу майор Половинкин или нет — я не знал, так как он ушел к себе домой и нигде потом не показывался. Зато с Фаридом мы неплохо поддали у меня в дизельной. Рядовому Худайбердыеву велено было валить в казарму обоза и возвращаться только утром.

Мы выпили за скорейший вывод батальона, за успех наших прожектов, а также за здоровье генерал-лейтенанта Толмачева.

Со следующего дня у меня пошла настоящая «работа». Утром я выгонял из малого ангара стоящий там тепловоз, заливал полный бак и выезжал через ворота за территорию батальона — пройдоха Фарид сделал-таки мне спецпропуск. Недалеко от 54-й стрелки я останавливался, переодевался в гражданское, прятал обмундирование в укромном месте и ехал через моечную депо к автостоянке, где после первого же моего выезда камазисты-частники начали выстраиваться с очередь с ночи.

Кроме них, подъезжало немало машин и с госномерами, а также легковых иномарок, в одной из которых на второй же день подкатили рэкетиры.

С ними я спорить не стал, отстегнул сколько положено, тем более что они железно пообещали оградить меня от посягательств правоподавительных органов.

Что же касается главного, то отбоя в покупателях не было, несмотря на то, что продавал я горючку по бешеной цене. Впрочем, это мало кого трогало — республика собиралась выходить из рублевой зоны, и от российских денег многие стремились побыстрее отделаться.

Возвращался я назад только после обеда. Бак тепловоза почти всегда бывал пуст, зато мои карманы трещали от денег. По пути я снова переодевался в военную форму, затем загонял тепловоз на место и шел в дизельную — смотреть, что там делает рядовой Худайбердыев.

А паренек менялся на глазах. Он уже самостоятельно, хотя и под моим наблюдением, запускал дизель; более того, я обнаружил даже, что он в состоянии снимать показания с приборов.

Про себя я уже подумывал, как бы мне не пришлось отделываться от помощника, если он вдруг станет шибко умным.

Вечерами я отправлял рядового Худайбердыева в обоз, а потом, когда приходил Фарид, мы делили выручку, после чего расходились, довольные друг другом.

В будке, под полом, я сделал отличный, как мне казалось, тайник, в который складывал получаемые от продажи казенной солярки деньги; туда же я сунул личные и служебные бумаги покойного Рифата Мирзагуллуева. Свои же документы я спрятал в боксе, да и не то что бы спрятал — просто завернул их в полиэтиленовый пакет и бросил в ящик с запчастями и инструментами к дизелю.