Перед бурей
Шрифт:
Мне было несколько неприятно напоминание об этом
моем недавнем божке, ныне уже низвергнутом с пьедестала,
и потому я сам переходил в нападение:
— Твоя грамота — вещь, конечно, полезная, но она по
хожа на обоз атакующей армии... Я предпочитаю быть в
передовой цепи застрельщиков. Мне так больше нравится,
да это и важнее.
— О какой армии ты говоришь? — возражала Пичуж
ка. — Что ты имеешь в виду?
239
—
ствуешь, Пичужка, что в обществе подымается какая-то
волна? Разве ты не видишь, что она с каждым днем ра
стет, крепнет? Спящие просыпаются... Не пройдет двух-
трех лет, и физиономия России совершенно изменится. Рос-
с и я — великая страна, русский народ — великий народ.
Пусть кричат, что мы, русские, не способны к мировому
общему делу,—настанет час, когда русский народ дока
жет обратное...
И затем, приходя во все большее возбуждение, я про
должал:
— Я счастлив, что мне придется жить в эту чудную
эпоху, когда Россия отбросит дух дряхлости и уныния,
когда она помолодеет и разогнет свою согбенную спину...
Может быть, и мне удастся сослужить хоть маленькую
службу родине, разбудить хоть двух-трех спящих людей! Не
думай, что я рисуюсь, — я говорю это вполне серьезно:
кровь мою и жизнь готов отдать моей стране!
Пичужка помолчала немного и затем, точно в раздумьи,
сказала:
— Я верю твоей искренности, но не увлекаешься ли ты
созданной себе фантазией? Возможно ли, чтобы через ка
ких-нибудь два-три года физиономия России изменилась?
Мне как-то не верится. Не потратишь ли ты зря свои силы
на достижение невозможного? Не лучше ли было бы эти
силы поберечь?
— Не умею я упаковывать свои силы в бочонки на
случай будущей необходимости, — запальчиво отпарировал
л. — Если у меня есть силы, я хочу их тратить теперь же
на то, что считаю полезным делом.
Мы еще долго спорили с Пичужкой в тот вечер, и хотя
притти к полному соглашению не могли, все-таки первона
чальная пропасть между нашими взглядами стала сужи
ваться: моя кузина теперь лучше понимала мои настроения.
В другой раз мы говорили с Пичужкой о браке. Она не¬
сколько туманно давала мне понять, что за ней ухаживают
несколько претендентов и что один из них ей очень нра
вится.
— Уж не собираешься ли ты выйти за него замуж? —
насмешливо спросил я.
Пичужка внезапно покраснела и не совсем уверенно ска
зала :
240
—
замуж.
Я пришел в страшное негодование и набросился на Пи
чужку. Она так много говорила о принесении пользы наро
ду, она собиралась итти в деревню, она хотела ехать учи
тельницей на Сахалин, — но что из всего этого получится,
если она выйдет замуж?
— Брак налагает на человека самые тяжелые и самые
красивые цепи, — горячился я. — Они связывают его, де
лают неспособным на беззаветные, смелые поступки. Же
натый человек — конченный человек, он уже выбывает из
строя и проводит жизнь в стороне от жизни..
В то время в голове у меня прочно сидела теория, что
брак и революционная борьба несовместимы, и я горячо
развивал ее при всяком подходящем случае. Но Пичужка
со Мной не соглашалась.
— Как же тогда будет происходить продолжение чело
веческого рода? — задала она вопрос.
Этот вопрос и меня несколько смущал, но я тут же, на
месте, нашел выход из затруднения.
— Я говорю не о массе людей, а о борцах за свободу.
Вступая в орден «рыцарей духа», надо дать клятву безбра
чия и небрежности к собственной жизни, если можно так
выразиться... Делу нужны люди, готовые на все! Нужны
весталки свободы!
Мы опять горячо заспорили и просидели часов до двух
ночи. Когда мы уже прощались перед сном, Пичужка вдруг
ребром поставила мне вопрос:
— Ты вот все говоришь: «дело», «свобода», «борьба»,
«атакующая армия», — а что это значит конкретно? Я вот
знаю свое маленькое дело и свое место: учу грамоте
«мальчиков без штанов». А ты что собираешься делать?
Где твое место?
Вопрос Пичужки поразил меня в самое сердце: она кос
нулась пальцем слабого места в моем духовном воору
жении. Годы, прошедшие со времени моего путешествия
на арестантской барже, дали мощный толчок моему об
щественно-политическому развитию. Я ненавидел царизм и
носился с идеями разрушения самодержавных порядков, я
сочувствовал студенческому движению и усердно читал
политическую экономию, я любил говорить о Лео и «идее
четвертого сословия», но, в сущности, я толком не знал, че
го я хочу, куда я пойду, в какие конкретные формы отолью
241
свою «борьбу за свободу». В самом деле, что я должен
делать сейчас в Петербурге? Учиться в университете? Пи