Перед бурей
Шрифт:
И грустно на сердце, и как-то одиноко,
И мысль уносится к минувшим временам,
И что-то плачет там, в душе моей, глубоко,
И что-то в сумраке рисуется очам...
Придет холодный день, и мутною волною
Жизнь снова закипит в покинутых стенах,
И новый господин безжалостной рукою
Встревожит прошлого рассыпавшийся прах.
И застучит топор в хоромах опустелых,
И шумным говорам наполнится весь дом,
И
Встававших из гробов в безмолвии ночном...
Но в эту ночь еще залитый лунным светом
Старинный дом стоит и грезит о былом,
И тени прошлого являются с приветом,
И оживает вновь минувшее кругом.
И тени бледные бесшумною толпою
Печально движутся в покинутых стенах
И тихо шепчутся с глубокою тоскою
О счастии былом и миновавших днях...
235
Отъезд Королевых теснее сблизил меня с Олигером и
Таней. Несмотря на свое намерение держать выпускной эк
замен экстерном, Олигер так и не окончил гимназии: на
чальство «по неблагонадежности» не допустило его к ис
пытаниям. Это Николая, впрочем, мало тронуло. Он весь
поглощен был теперь своим романом с Таней, который за
слонял перед ним весь остальной мир. Они вечно ходили
вдвоем, вздыхали, ворковали, обменивались нежными взгля
дами и целовались даже в присутствии посторонних. Хотя
мы с Олигером были очень дружны, я чувствовал себя в
их присутствии лишним человеком. Поэтому всю вторую
половину зимы и весну я держался от Николая несколько
подальше и больше вращался в обществе Королевых.
В начале лета, однако, Олигер со свойственной ему поры
вистостью решил теперь же, вопреки советам и отговорам
родных, жениться на Тане. Венчаться он не хотел по прин
ципиальным соображениям. Николай и Таня поселились
вместе в порядке «гражданского брака». Родители Нико
лая были в панике, мать Тани горько плакала. Но Николай
и слышать не хотел об оформлении своего семейного сою
за. Эта смелость и решительность сильно подняла Николая
в моих глазах, и я вновь стал частым гостем у него на
квартире, тем более, что с момента совместного поселения
с Таней Николай сделался ровнее, спокойнее, беззаботнее.
Он вновь получил способность видеть что-нибудь, кроме
своей Тани, интересоваться чем-нибудь, кроме настроений
Тани. Мы много втроем гуляли, катались на лодке, беседо
вали, спорили, строили планы на будущее. Последнее лето
в Омске прошло у меня под знаком
Олигером...
Потом мы расстались, чтобы уже больше никогда не
встречаться, — если не физически, то духовно.
Вскоре после моего отъезда в Петербург Олигеры, в
конце концов, обвенчались, а затем куда-то исчезли из
Омска. На некоторое время я потерял Николая из виду.
Но «след Тарасов отыскался». Олигер был одарен несо
мненным литературным талантом — быть может, не очень
большим, но приятным, теплым, задушевным. Настроения у
него были революционные, однако ему нехватало настоя
щей революционной выдержки и устойчивости. В эпоху
пятого года он дал несколько прекрасных, подъемных про
изведений, но потом, когда пришла полоса безвременья,
когда гнилостные миазмы контрреволюции заразили собой
236
литературу, Олигер не сумел удержаться на прежнем пути.
Порывистый, размашистый, эмоциональный, он не изме
нил, как многие другие, огням революции, но он все-таки
отдал известную дань упадочным настроениям столыпин
ской эпохи.
Я вновь увидал Олигера только весной 1917 года, по
возвращении в Петроград из эмиграции. Он был в это вре
мя известным писателем, занимал хорошую квартиру в
центре столицы и жил попрежнему с Таней, ставшей на
стоящей «литературной дамой». Мы встретились с Никола
ем, Как близкие друзья детства, но очень скоро выясни
лось, что у нас нет общего языка. С Олигером случилось
то, что тогда стало уделом многих представителей левой
интеллигенции. В течение долгих лет Олигер говорил, ду
мал и мечтал о революции, но, когда революция, наконец,
пришла, он не узнал ее, он испугался ее. Ибо революция
пришла не в тех романтических одеждах, в которые он
всегда ее одевал в своем воображении, а в изодранном ру
бище, в вихре, в гневе, с мозолистыми руками, с пылью, с
грязью, с потом и кровью. И Олигер, подобно многим дру
гим, не сумел рассмотреть за этой суровой внешностью то
го истинно великого и прекрасного, что несла с собой ре
волюция. Ему казалось, что на историческую сцену пришел
дикий варвар, который разрушит всю человеческую культу
ру и бросит в огонь Шекспира и Толстого.
В буре событий того времени л не имел возможности ча
сто встречаться с Николаем. Но все-таки видел его не
сколько раз. Мы все меньше понимали друг друга. Летом
1917 года Николай бежал из революционного Петрогра