Чтение онлайн

— Они всего лишь ответят нам нашей же монетой, — сказала Кира и нахмурилась. — Хотя, как сказать, — она все еще не знала, что думать о Сэмме — неужели он все время лгал? Неужели мир с Партиалами никогда не был возможным?

— Кира, — произнёс Маркус, и она тут же заметила изменения в его голосе: учащённое дыхание, мягкие, чуть просительные интонации, и всё это наполняло его слова глубоким

смыслом. Кира точно знала, что он собирается сказать, и она перебила его, так мягко, как только смогла:

— Я не могу остаться с тобой.

Ещё не закончив фразу, она заметила реакцию Маркуса: сначала глаза потускнели, затем он опустил голову, его плечи опали:

— Почему? — спросил он.

«Не «почему нет?», — подумала Кира. — а просто «почему?». Большая разница. Значит, он понимает, что у меня есть какая-то причина, не что-то отталкивающее меня от него, а что-то совсем иное.»

— Я должна уйти, — ответила Кира. — Мне нужно кое-что найти.

— Ты хотела сказать «кое-кого», — его голос погрубел, на глазах вот-вот показались бы слёзы. — А именно Сэмма.

— Ты прав, — ответила Кира. — Но… не в том смысле, что ты подумал.

— Ты пытаешься предотвратить войну, — он сказал это просто, и прозвучало это скорее как утверждение, чем как вопрос, но Кира почувствовала, что за этой фразой стояло все то же слово: «Почему?» Почему ей нужно было покинуть его? Почему она не просила его пойти с ней? Почему ей нужен был Сэмм, когда он, Маркус, был здесь, рядом? Но он не озвучил ни одного из этих вопросов, и, в любом случае, Кира не смогла бы ответить на них.

«Потому что я — Партиал. Потому что я сама — вопрос. Потому что вся моя жизнь и весь мой мир буквально за несколько мгновений невыразимо раздулись, и я ничего не понимаю, и все это опасно, и почему-то я нахожусь в самом центре всего этого. Потому что группировки, о существовании которых я раньше даже не подозревала, используют меня в своих целях, а в чем состоят эти цели, я не могу даже вообразить. Потому что я должна узнать, что я такое».

«И кто я».

Теперь пришла ее очередь плакать: голос надломился, в глазах появились слезы.

— Я люблю тебя, Маркус, люблю и всегда любила, но я… я не могу тебе этого сказать. Пока не могу.

— А когда?

— Может

быть, скоро. Может быть, никогда. Я даже не знаю, в чем заключается это нечто, чего я не могу сказать тебе, просто я… просто доверься мне, Маркус, хорошо?

Он глянул на ее сумку, которая стояла собранная возле двери.

— Ты уходишь сегодня?

— Да.

— Сейчас?

Она чуть помедлила.

— Да.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Меня ничто здесь не держит.

— Ты не можешь пойти со мной, — непреклонно сказала Кира. — Мне нужно, чтобы ты остался здесь.

«Я не готова к тому, чтобы ты узнал то, что я хочу выяснить о себе. Я не готова к тому, чтобы ты узнал, что я такое».

— Ну, что ж, чудно, — сказал Маркус. Он говорил отрывисто, его ярость отдала свое место грусти, но он едва сдерживал и то, и другое. Он медленно встал, прошел к двери, отворил ее. И замер в ожидании.

— Спасибо тебе, — произнесла Кира. — За все.

— Прощай, — сказал Маркус.

Кира сморгнула слезу.

— Я люблю тебя.

Маркус повернулся и вышел. Кира продолжала смотреть на пустой дверной проем долгое время после того, как он покинул его.

Нандита не вернулась тогда домой, и помещение казалось холодным и пустым. Кира собрала свои вещи: сумку с одеждой, спальный мешок и приспособления для разбития лагеря, новую аптечку; на плечо повесила винтовку, у бедра — полуавтоматический пистолет. Последний раз она окинула взглядом свой дом, поправила простыни на кровати, и ее глаза привлек отблеск с прикроватной тумбочки. Фотография в рамке. Кира нахмурилась и подошла к ней. «Это не мое».

На фотографии было трое людей, запечатленных перед каким-то зданием. Рамка стояла вверх ногами, и Кира медленно перевернула ее.

У нее перехватило дыхание.

Посередине стояла она, ребенок не старше четырех лет. Справа стоял ее отец, он выглядел таким же, каким она его помнила. Слева — Нандита. А за ними на кирпичной стене высокого здания было написано только слово.

ПараДжен.

В уголке фотографии кто-то оставил короткую записку, буквы которой скакали: писали впопыхах, от почерка веяло отчаянием:

«Отыщи Доверие».