Парень и горы
Шрифт:
– А что, как-никак дочь представителя власти, притом единственное дитя у отца с матерью… - И он обнял Антона.
– Не сердись, на ум пришла только эта благонадежная семейка из Белицы, будь она неладна…
…Антон впервые присутствовал на областной конференции и впервые увидел людей, которые идут вместе с партией, которые сражаются вместе с коммунистами. В душе его творилось что-то непонятное, радостное. Быть может, от сознания, что их силы крепнут и удесятеряются, а может, и от чего-то другого, но он переживал необыкновенный душевный подъем. И когда слушал речи и выступления делегатов, невольно представлял себе, как в каждом селе к участникам
– В силу исторической необходимости, обусловленной развитием современного общества и классовой борьбой против империализма, о чем говорил Георгий Димитров на Конгрессе Коминтерна, у нас создается могучий народный Отечественный фронт, объединяющий все патриотические силы Болгарии…
Выступал товарищ из ЦК. Антон не расслышал его имени, но эта фраза так глубоко запала ему в голову, что он мог тут же ее повторить и цитировать всегда и везде, если возникнет такая потребность. Наконец настал черед сказать о том, что, в сущности, уже начинал сознавать каждый: спокойная уверенность в победе, близкой и полной, чувствовалась в тоне и словах всех выступающих. И эта внутренняя убежденность была на конференции самым главным, ее сутью, ее силой.
Антон всматривался в лица делегатов, узнавая тех, с кем доводилось встречаться и расставаться или видеться совсем мельком. Свои! Как много своих людей! А сколько еще в партизанских отрядах, в боевых группах, в городах и селах. Товарищ из ЦК, стоя на широченном пне и рассекая рукой воздух, словно поднимая делегатов в атаку, говорил:
– Главное сейчас, товарищи, - это полная мобилизация всех сил Отечественного фронта, объединение партизанских отрядов в крупные боевые соединения и безотлагательная подготовка к освобождению сел и городов. Надо наращивать размах наступательных операций, цель которых - взятие власти по всей Болгарии… Центральный Комитет считает революционную ситуацию, которая сложилась в Болгарии в настоящий момент, исключительно благоприятной для решения этой исторической задачи. Красная Армия неудержимо продвигается к Балканскому полуострову и скоро форсирует Дунай. Товарищи, советские братья приближаются к нашей земле. Близок час великой победы! Так будем же достойными этой победы…
Слушая эту речь, мыслями он невольно обращался к прошлому, перед ним возникали разные лица - бай Михал, Анешти, Димо, другие товарищи.
…Это было на встрече с Михалом и двумя его сторонниками. Мужчины лет под пятьдесят, они чувствовали себя явно неуютно в непривычной обстановке, среди вооруженных бойцов партизанского отряда. Политкомиссар Димо сидел возле раскаленной железной печурки. Давно уже все обогрелись и высушили одежду, поужинали, с удовольствием вспоминая фасоль, заправленную крохотными кусочками сала. Откуда-то появилась ракия. Политкомиссар пригубил обжигающий напиток, но пить не стал.
«Эту фляжку с ракией я забираю. Мало ли раненых может быть у нас, а где спирт взять?»
Тогда-то бай Михал сердито процедил:
«Вы поразбежались, спасая свою шкуру, а не соображаете, что весь народ из-за вас страдает. Я говорил и еще раз говорю: убирайтесь из околии, не подвергайте людей опасности».
Что это - злоба или просто укор? Политкомиссар наклонил голову, глаза его потемнели.
«А мы хотим сказать тебе, бай Михал: коли ты стоишь на своем, значит, ты против партии», - не сдержался Анешти.
«Ошибаетесь,
«Ты секретарь околийского комитета, это правда, но можешь им и не быть», - оборвал его Анешти.
Политкомиссар тихо спросил:
«А решение ЦК тебе известно?»
«Известно, да не об этом сейчас речь. Ваше сидение в горах - это чистое безрассудство, Димо! Ты мастак придумывать красивые сказочки, но и я не лыком шит. Что мы сейчас решаем? Ничего не решаем, только растравляем душу пустыми словесами. Да, пустыми…» - упорствовал бай Михал.
Трепетали красноватые блики огня, приятно пахло смолой, на стенах играли полутени. А бай Михал разрушал этот мир, такой уютный, сокровенный, товарищеский.
Что представляет собой этот бай Михал? Крупное лицо выдавало в нем человека бесстрашного и доброго, способного прощать или все, или ничего.
«Откровенно говоря, я уверен, что победа близка, - продолжал бай Михал после краткой паузы.
– Но ее принесет Россия, а не ваши неуклюжие берданки с десятью патронами на человека.
– По его лицу скользнула мечтательная улыбка.
– Кроме того, Димо, и об этом я тоже говорил не раз, вы прямо-таки искушаете партийные кадры своей романтикой. Собираете Кискиновы{11} отряды, подражаете Яне Санданскому, а людям свойственно идти за смелыми и сильными. Это - самоубийство. Вы истребляете наши кадры. Бросаете их в пасть волкам».
Димо смотрел на огонь. Что он там видел?
«Михал, это оппортунизм, паразитическое выжидание, - резко сказал он.
– Когда советский народ победит, а он обязательно победит, это будет его победа. Победа тех, кто за нее боролся, а не тех, кто сидел сложа руки и глазел в окошко».
Димо поднял голову. Его лицо было багровым от пламени, небритое, исхудалое, суровое.
«Свобода и победа даром не даются! А ты свободу - как милостыню хочешь получить. Коли у нас враг общий, значит, и борьба должна быть общей. Но эта борьба ведется на многих участках, и каждый должен победить на своем. Что касается Советского Союза, то он и без нас прекрасно справляется со своей задачей. А что получается по-твоему? Выходит, мы должны сидеть на лавке скрестив ноги и ждать, пока в один прекрасный день не смолкнут все орудия на Восточном фронте. А как только смолкнут, мы тут и забегаем: а что нам обломится от этой победы?»
Бай Михал молчал. Упорно и настойчиво хранил он чувство собственной правоты - ведь он старался сберечь партийные кадры, он - защитник коммунистов околии. Эта убежденность не поддавалась доводам Димо. Бай Михал весь покраснел от злости и хрипло сказал:
«Это безумие, говорю я вам».
«Безумие? А не безумие, что Болгария ждет свободы именно от нас, потому что нет другой силы, которая бы ее защитила и спасла от полного краха?» - даже Анешти, человек по характеру сдержанный, повысил голос.
«Если бы вы подвергали опасности только себя, я бы махнул рукой: что накрошили, то и хлебайте. Но дальнейший приток людей в горы я остановлю. Что пропало, то пропало, хоть бы остальных сохранить до решающего часа».
Димо покачал головой.
«Для решающего часа, говоришь? Неплохо придумано! Спим себе годами, потом вдруг вскочим, когда уже и надобности в нас не будет. Нет, бай Михал. Ты не только оппортунист, но и капитулянт. Но если ты на самом деле решил, что партии можно отдать крохи, а остальное приберечь для себя, то не удивляйся… гнилье в партии мы не потерпим!»