Чтение онлайн

Но почему товарищей до сих пор нет? Может, они заблудились?

Антон сел, вытянул ноги. Он должен торопиться, должен спешить - внизу засады, да и путь к лагерю не безопасная прогулка!…

Парень шел осторожно, хотя знал эти горы, как родной дом. Он понятия не имел, где враг расставил ловушки, но по опыту знал, что опасность может обрушиться в тот самый момент, когда ее меньше всего ждешь. Антон шагал бесшумно, прячась в тени молодой рощи и внимательно осматриваясь по сторонам. И в ту минуту, когда он совсем не ожидал встречи с врагом, вдруг остановился как вкопанный:

шагах в десяти от него стоял полицейский пристав. С пулеметом «МГ» на плече, в грязных сапогах, фуражка сдвинута на затылок, куртка расстегнута сверху донизу. У Антона было преимущество: его парабеллум направлен прямо в противника. Надо было не потерять это преимущество и занять такую позицию, чтобы полицейские, стреляющие сзади, могли угодить и в своего начальника.

Это был молодой человек, примерно одних лет с Антоном или чуть старше, светловолосый, с черными глазами и белым как мел лицом - он тоже увидел Антона и остолбенел. Взгляд его застыл, по щекам градом катился пот. Видно, он решил, что рядом залег целый партизанский отряд.

– Бросай пулемет!
– очень тихо сказал Антон.

Металл тупо ударился о землю. «МГ»! Если бы у Ико было это чудо, он бы сумел сдержать натиск целого отряда полиции…

– И пистолет!
– коротко добавил Антон, не спуская глаз с рук полицейского.

Любое движение к кобуре означало бы ответный выстрел Антона, и полицейский прекрасно понимал это. Поэтому он молча расстегнул портупею, и пистолет покорно упал к ногам парня. Антону захотелось подвинуть ногой пистолет - ведь это тоже был парабеллум, а патроны ему нужны позарез. Но успеется. Прежде надо покончить с полицейским. И чем быстрее, тем больше шансов спастись самому. И тут только Антон заметил, что вокруг никого не видно. Значит, молодой начальник один, совсем один. Значит, он оторвался от своих шагов на сто или двести.

Нет, пожалуй, больше, иначе подчиненные услышали бы голоса и бросились на помощь.

– Стреляй! Чего медлишь?
– прошептал полицейский потрескавшимися губами.

– А мне не к спеху, - сурово ответил Антон.
– Ты здесь подсудимый, а я судья. И когда привести приговор в исполнение - это мое дело. А приговор мой короткий: ты - прислужник убийц и сам мог бы стать убийцей, и посему пощады тебе нет.

Антон повел головой, показывая, куда идти, и полицейский понял. Парень проверял собственную выдержку - ведь в любой момент могут прогреметь выстрелы и земля содрогнется от пулеметной очереди и треска автоматов. А в сумке у него - документы, ценность которых равна столетию борьбы.

– Ты, как видно, новичок, - сказал Антон.

– Так точно… всего полтора месяца, как закончил училище, - торопливо заговорил молодой пристав, стараясь заглушить омерзительное чувство безысходности и вызвать то состояние, что люди называют спокойствием перед смертью.
– Назначили меня сюда… это моя первая акция…

Антон сдвинул брови: значит, боевое крещение. Огнем «МГ» по нему, по Любе и Бойко… Может быть, вчера вечером именно он стрелял?

– А где твои люди?

– Если бы я знал, господин…

– …Если бы ты знал, ты бы давно уже

сделал то, что я сейчас сделаю с тобой, - закончил Антон.

Теперь у Антона был обзор, и он убедился, что по крайней мере на расстоянии нескольких пистолетных выстрелов полицейских не видно. Но они наверняка где-то поблизости, и, если даже он убьет этого молодого субчика с новенькими блестящими погонами, ему вряд ли удастся оторваться от преследователей настолько, чтобы не привести их в отряд. Как бы ему хотелось избавиться от этого новоиспеченного убийцы, который если не сегодня, так завтра обагрит свои руки кровью бойцов.

– Говори, какие силы посланы в горы? Отвечай точно!

Полицейский, по-видимому, уловил в голосе парня некоторую мягкость и инстинктом животного - он выплыл откуда-то из глубины сознания - почувствовал, что тот колеблется. Пристав бухнулся на колени.

– Не надо, господин, мне всего двадцать четыре года…

Прошу, не надо, у меня нет врагов… В первый раз… - молил он, дрожа всем телом. Наверное, его охватил не только страх за свою жизнь, но и физический ужас перед мгновением, когда пуля коснется его груди. Он закрыл глаза ладонями.

Антон отвернулся. Он вспомнил… А ему было что вспомнить за эти партизанские годы, распадающиеся на дни и ночи, до краев наполненные горем и победами, радостью встреч и леденящей скорбью по павшим товарищам. Впрочем… Если этот останется в горах, на его место из Софии пришлют нового, а если падет и тот, пришлют еще одного, чтобы кровавый ужас продолжал витать над горами, по обеим сторонам реки, над городами и селами там, в долине.

– Итак, я спрашивал… Где они, какие силы участвуют в блокаде?

Полицейский молчал. Похоже, он медленно возвращался к действительности из тех дней, которые привели его к этой встрече… Застыли под солнцем одинаковые светлосерые воротники шинелей, лак сапог, сияние кортиков. «Господа, смирно! Для встречи господина министра…» И в снежной пелене зимнего дня медленно гаснет марш…

Антон еще раз повторил вопрос. Полицейскому наверняка хотелось сказать: «А если и отвечу, какая мне от этого польза - все равно погибать». Но он не решился. Знал, что ему нет и не может быть прощения, что прощение дается только за заслуги, да и тогда оно сомнительно. И его охватило бешенство: по сути дела, подчиненные его бросили, не попытались даже запустить одну-две ракеты, чтобы сориентироваться в этих незнакомых горах, когда спускались в долину. И он оказался один, усталый и растерянный, переждал дождь в каком-то шалаше, а когда проснулся, вокруг уже никого не было…

– Я командовал самостоятельной группой. Приказано было прочесать участок между тремя дорогами, ведущими в город, и к вечеру вернуться. Засады есть, но они, насколько мне известно, далеко.
– Полицейский с надеждой смотрел на парня. И вдруг простонал, словно его осенило: - Но вы… Вам еще нет и двадцати!
– И это уважительное «вы» ему представлялось спасительной соломинкой.

– Хватит болтать!
– обиделся Антон, добавив с нескрываемой гордостью: - Мы, ремсисты, все такие…

Они вышли на гребень.