Чтение онлайн

– Первая - фургон с РДС, вторая - здание администрации...

– РДС?...
– Лазарев от удивления на миг выпучил глаза.
– Простите... Я правильно понимаю?...

– Да, да, правильно...
– с нажимом ответил адмирал, старательно внушая выражением глаз полковнику не говорить лишнего. Среди сопротивления знали, что именно нашли только тройка начальников и разведчики. Которые, как надеялся Кузнецов, успешно перевезли груз после начала штурма. Дальнейшее распространение дурных новостей неизбежно вызовет страх и панику, не говоря уже о потенциально более трагичных последствиях.

– Ясно... Понял, товарищ адмирал...
– Лазарев

вновь нервно кашлянул, пальцем оттянув внезапно ставший тесным ворот.
– Где находится фургон?

Кузнецов мысленно кивнул, одобрив реакцию полковника. Что бы ни происходило в администрации, какие бы опасности она не хранила - заложенная атомная бомба перевешивает всё. Или почти всё. Запомнив адрес, Лазарев лишь коротко кивнул и скорым шагом направился к заместителю. Себе же Александр запретил думать о судьбе штурмовой группы. Не оттого, что был сатрапом и злодеем - но сейчас от переживаний толку немного...

Десантники тем временем, без всякой указки занялись помощью раненным. Кого-то вытаскивали наружу из покореженного нутра бывшего штаба на руках, кого-то - на подобии носилок. Другие, коих оказалось, увы, немного, вышли сами. В том числе и Хопкинс.

Вернувшийся Лазарев уточнил:

– Александр Игоревич, можете проследовать с нами к объекту?

И, прежде чем Кузнецов успел скрепя сердце согласиться, в разговор встрял Хопкинс.

– Добрый день, полковник. Майор НКГБ Антон Хопкинс. Я вполне могу проследовать вместо товарища адмирала.

Лазарев вопросительно глянул на Кузнецова.

– Все в порядке, Алексей Тихонович, - кивнул адмирал.
– Антон Кристоферович в курсе всего. Кроме того он является одним из руководителей сопротивления и может быть гораздо более полезным сопровождающим...

– Ясно, - Лазарев отрывисто кивнул.
– В таком случае я следую дальше и жду вас...

– Минуту, полковник!
– остановил собравшегося было убегать Кузнецов.
– Вторая цель - администрация. Можете выделить хотя бы батальон для зачистки и контроля над объектом?

– Да, конечно, товарищ вице адмирал. 137-я гвардейская по-прежнему в вашем подчинении.

– Не стоит ломать сложившуюся структуру... Не сейчас, во всяком случае!
– заметил Кузнецов.

– Слушаюсь, - примирительно ответил полковник. Затем, обернувшись, крикнул.
– Лейтенант Гречко! Ваш батальон переходит в непосредственно в подчинение вице-адмирала Кузнецов.

Подбежавший лейтенант подбежал к полковнику, застыл навытяжку с автоматом наперевес. Смешливые серо-стальные глаза на широком, открытом лице озорно блестят, подбородок горделиво вздернут. Настоящий гвардеец.

– Здравия желаю, товарищ вице-адмирал! Разрешите обратиться к полковнику Лазареву.

– Обращайтесь, лейтенант.

– Товарищ полковник! Лейтенант Гречко по вашему приказанию прибыл.

– Приказ понятен?

– Так точно! Разрешите исполнять?

– Исполняйте, лейтенант. Выступайте сейчас же...

... Кузнецов занял место на броне танка во главе колонны. Наравне с остальными бойцами. Несмотря на отсутствие мундира, фуражки, орденов и звезд на погонах ни у кого не возникало сомнений - сухощавый, заметно изможденный человек с невероятно твердым, волевым взглядом принял командование по праву. Несмотря на то, что возник адмирал из ниоткуда. Его право отдавать приказы - и вера в их правильности распространились на всех.

Сам Кузнецов старался не выделяться без нужды и не претендовать на лидерство. Он как никто остро понимал нелепость положения. Впрочем тактичный лейтенант быстро уловил настроение командира. Вначале Гречко пытался соответствовать букве статуса, но затем, заметив недовольство Кузнецова, перестал. Да и десантники прекрасно справляются с задачей и без излишне высокого контроля.

Добрались к центру быстро - машины

в городе и раньше ездили крайне редко, а после всякое движение прекратилось вовсе. Танки с красными звездами на башнях и бортах, с трепещущими по ветру знаменами бежали по улицам лихо и свободно, чуть покачиваясь на поворотах. А из окон процессию провожали сотни, тысячи пар глаз. На улицу люди пока старались не выходить, справедливо опасаясь стрельбы, очаги которой то и дело разгорались в разных районах. Но в груди у них уже возрождалось, просыпалось, выпрямляя спины и расправляя плечи, так ещё недавно забытое чувство.

Центральная площадь открылась сразу, рывком. Плотная застройка как-то вдруг расступилась, почтительно скользнув в стороны. Колонна резко свернула и вышла к зданию администрации. И от увиденного острый холод волной пробежал в груди Кузнецова.

Первое, что бросилось - не могло не бросится - в глаза: черные, обгорелые остовы техники на обновленном поземкой белом просторе. Они лежали изувеченные, покореженные, злые, даже в смерти не прервавшие противостояния - застывшее лицо войны. И умиротворяющий снежный саван уже накрыл их. Ощетинившийся лезвиями лопастей вертолет, протаранивший танк, два других бронированных титана с развороченными, вывороченными бортами. Да и сама площадь отчетливо несла отпечаток боя. Стоило лишь немного приблизиться, чтобы различить... Ярко-алые пятна, уже ставшие льдом на середине площади, сломанными куклами лежащие рядом со входом люди - наши и немцы, все вместе. Опрокинутые и сбитые влет, сцепившиеся в вечном противостоянии. Изломанные пулями щербатые булыжники, оббитый гранит фасада, щедрая россыпь стеклянных кристаллов, покрывшая площадь.

Ближе, танки продвигались ближе. Погружаясь с головой в гнетущую атмосферу места с головой.

И вот уже можно, прищурившись, заметить, что не все здесь мертво. На покореженных останках техники сидят десантники. Немного - всего семеро. Одежда в копоти, часто опалена, истерзана в лоскуты. На черно-серых от дыма и пыли лицах бездонно глубокие, чистые глаза. Уставшие, яркие, сухие. Кто-то курит, затягиваясь так, что за раз истлевает по четверти сигареты. Но дыхание ровно, спокойно. Кто-то просто сидит, устремив взгляд к небу. Небо затянуто молочно-сизыми волнами облаков, валит густой снег - но ни ветра, ни шороха. Тишина - тишина, что даже не звенит. Другие смотрят под ноги. Там постепенно - одна за одной - белые хлопья засыпают следы боя: кровь, копоть, выщерблены на брусчатке, тела товарищей и недругов - все исчезает, уходит из настоящего к минувшему. Разрывая последние редкие связи пути тех, для кого война ещё не закончена с теми, кто до донышка выполнили долг. Но сколько ни смотри, сколько не жди, не проси - память не скрыть под холодной пеленой.

Кузнецов до боли, до зубного скрипа переживал произошедшее. Однако этой картины ждал. А вот открывшегося вблизи - нет... Лиц почти не различить. Но в сидящего прямо на камнях человека адмирал узнал сразу. Всем он схож с товарищами - та же копоть, та же кровь, грязь на одежде. Только глаза... Лишь на миг распахнулись - и этого оказалось достаточно.

Бывает, что в глубине взгляда тлеет боль, бывает - ледяное равнодушие, отрешенность, или - полыхающий вихрь ненависти. Много таких глаз довелось повидать Кузнецову в жизни, которых мечтал не видеть. Но самые страшные из всех - мертвецки-пустые. На лишенном выражения лице лишенные жизни глаза - ослепительно-белые, чистые. Зрачки же наоборот - почти до краев заполнены чернотой. Чернотой матовой, мутной - где ни свет, ни взгляд не отражаются. Всё умирает лишь докоснувшись до них. И эта густая чернота - лишь слабый отголосок той, что пожирает сердце изнутри. В этом взгляде не видно ни разума, ни жизни. Именно это вновь увидел Кузнецов. И сразу же узнал. А после с ужасом оглянулся, умоляя всех и вся скорее ослепнуть, солнце погаснуть, чем увидеть...