Чтение онлайн

Сколько протянет озлобленная сущность, запертая с голодными тварями низших сословий. Черти мои, все при мне. С одним нюансом их стало значительно больше. Копошатся родимые, таскают внутренности, постепенно пожирая. Ни минуты продыху, ни секунды покоя.

Карина…Карина…Каринка…

Милая моя. Красивая.

Успокаивала раньше. Сейчас покровом шкуры на электрические колебания расхожусь, дотрагиваясь до остывших и хладнокровных воспоминаний. Змея ужалила прямиком в сердце. И нет его.

Всекла топором. Разнесла. Через мясорубку пропустила и смертельными дозами безумия накачала.

Предала же, когда с Лавицким снюхалась.

Сдавливаю рукой вертикальный шрам. Тянет. Ещё один портак наложен, поверх детских украшений от сигаретных окурков. Ровно грудину на две части делит.

Из крана вода капает. Монотонно. Дребезжа по нервам. На замызганной раковине расползается ржавая кривая. Чувствую себя примороженным рептилоидом, утекая в этом перманентном холоде в анабиоз. Комкаю фотографию синеглазой суки, точно так же как её хочу обнять, чтобы, блядь, у красивой кости затрещали от моей нежности.

Люблю до гроба. Ненавижу до смерти. И посылаю лучики кровавого света из своей могилы. Далеко не новость, что Каринка вдохнула в меня жизнь, заставила грудину выпрямиться и дышать. Согрела ебаный мотор, сейчас объятый ледяным пламенем. Чтоб раздавить и выпотрошить.

Змея моя, привет тебе из преисподней. Всё, чем живу, так это нашей встречей на дьявольской тропе. Надо ускорить… Надо…Она скучает. Я подыхаю день за днём.

Без неё и с ней.

В горе с тобой, сука. Без радости, но вместе навсегда.

Удары тяжёлого ботинка по двери и засов со скрежетом двигается в сторону.

— Встать, Северов, лицом к стене, руки за спину, — чеканит вертухай, клацая ключами в замке.

Я бы мог взбрыкнуть и размяться. Разогнать по стылым венам застоявшуюся кровь, начистив морды охранникам. Переселиться в изолятор на день-два, но у меня посетитель. Дышим размеренно и расслабляем мышцы.

— Спокойно, ребята, я сегодня паинька, — плююсь раздражённым сарказмом, поступая как было велено.

Встаю со шконки, под присмотром в окошко для выдачи жратвы. Лбом тараню шершавый бетон, сложив руки за спину, с удобством для застёгивания браслетов.

— Не умничай тут, — картавый Лисовец, старый знакомый моих точных кулаков и шейных рукопожатий, щёлкает наручники.

Второй, стоящий в коридоре, из новеньких читает на табличке камеры биографию. Лживая история, как я провёл последние годы и стал серийником. Особо опасным. Буйным, без права на апелляцию.

— А за что вы их…всех этих женщин, — впечатлившись подвигами моего родича и ко мне уважительно, почти с благоговением на «вы» метёт пургу.

— Пиздели много, а когда бабы пиздят голова болеть начинает. Голоса слышу. Так и твердят: Закрой ей рот, чтоб не визжала, — я же фанат чёрного юмора, другого не держим, а свежачок мне верит, качая головой, будто антихрист перед ним нарисовался.

И не ошибся же.

— А зачем вы их душили красным бантом, — разве у такого есть разумная логика, но человек спрашивает, надо ответить про анатомию убийств, отца своего поймут только его кровные потроха.

Нет, я не догоняю, какие кишки у Германа в башке прогнили, чтобы столько дам отправить на обетованные. Знаю только, откуда ноги его помешательства растут. Из того самого места, куда он и я трахали

Аду.

— Любая тёлка, даже дохлая, мечтает оставаться топчик, — грязно глумлюсь над убиенными, но по ту сторону ничего и никого нет. Пустошь и тьма. Галлюцинации.

Случалась со мной клиническая смерть и врут, про перезагрузки и свет. Тебя выкидывает дерьмовую реальность, таким же дерьмовым ослабленным мешком с костями и перебитыми внутренностями, а ты бы хотел остаться там и не возвращаться, но, блять, божественный или дьявольский пинок беспощаден. Ни там, ни здесь, мне не рады. Продолжать жить после кончины — вонючий отстой.

Шик!

Самостоятельно карабкаюсь.

И выживаю…всегда.

— Костян, ну чо ты доебался. Читал личное дело – читал. Признан вменяемым. Он у нас, пока не загнётся чалится. Корми этих нелюдей, ещё и отрицает вину, а там улик жопой жуй и изо рта полезет. Я бы табельные стволы матерям этих девчонок дал, и хай каждая обойму выпустит, а не…

— Ебальник завали, тюремная утварь, — срываюсь на беспорядочную демагогию Лисовца. Осечка ярит, как медведя вилы.

Нашёлся мне судья и проповедник в одном лице. Перекидываю свою нехилую массу в направлении конвоя, замедляя шаг. Ссыкуны напрямую не валят, побаиваясь, что рассвирепею и раскидаю, как слепых щенков. Получаю тычок шокера под рёбра. Иду же, нахуй, по коридору, никого не трогая. Озаряюсь страшной ухмылкой, загрустившего смайла. Я это припомню. Сведёмся же в поединке, а чем не развлечение, устроить кулачные бои. Охрана щемится, я напряжение снимаю, чтобы поспать хоть пару часов без седативов. Разряд на минималках по сплетению проходится. Отдачей ломит зубы, но скалюсь, выпуская изо рта пар.

Больно. Да и хуй с ним. Если чувствительность есть, значит, ты ещё не окочурился.

В переходах между секциями холодильник.

На улице зима, скашиваю зрение на огромные окна с решётками и заснеженный двор. После спёртого воздуха в душниловке, практически приходом накрывает от такого количества чистого кислорода. Вонь не так чувствуется, и башка начинает отъезжать. Банально, но свобода пьянит недосягаемостью.

Может все дело во фрустрации. Больше открытого пространства. Больше возможностей. Бежать и рвать шкуру о колючую проволоку под напряжением. Обуглить кости, так я, кажется, уже до пепла прогорел. Серо. Пусто. И только трансовая злость пылает.

Как она могла?

Каринка моя. Змея. Сука бесстыжая замуж вышла. Продалась стерва, за золотой бархат импотенту. Прокрутила со мной любовный театр, потом опрокинула и загребаю жар агонии в одно рыло. Доверчивый я параноик. Вижу грабли и всё равно наступаю. Много у меня к ней вопросов. Когда увидимся задам. Свеженький прайс на её услуги выставлю. Сына найду и верну.

Мечтаю, ебать, расквитаться, но это не ново. Никаких хэппи эндов, продолжение следует. Гадко, что вкус её губ недостижим наркотиком преследует. Оплела змея своими кружевами, никак не выпутаюсь, приставляя и вспоминая почти явью, как пахнет её тело. Как ебал, пересекая грань. Как кусками рвало от взглядов её безбрежно синих. Как рушило диапазон акустикой стонов и криков милой моей стервы. Ласково душила в объятиях надеждой, в которую я никогда не верил.