Огнерожденный
Шрифт:
— Так много бессмысленных потерь, — заметил Кай’ру. — Неудивительно, что Сестры здорово удручены.
Сервоприводы брони Цу’гана воинственно зарычали, когда он шагнул к Претору, настрой доспеха отвечал тому, что происходило в душе воина.
— Этим дурам, неважно, немые они или нет, стоило призвать нас раньше.
Ему ответил стоявший рядом Гатиму.
— Скажи, брат, а ты смог бы переступить через собственную гордость? Решился бы позвать на помощь?
— Нам никто не нужен, мы — Адептус Астартес, — Цу’ган тяжело прошагал на свое место
— Гнев отягощает тебя даже сильнее, чем доспех. Изгони его.
«Это не гнев», подумал Цу’ган. «Это ненависть».
И она засела в его теле, там, куда не смогли бы добраться пруты жреца-клеймовщика, сколь глубоко бы воин не требовал выжигать плоть. Всё бесполезно, если ненависть и гнев ушли внутрь тебя…
Позади Саламандр прозвучал рев двигателей, известивший о том, что «Неумолимый» оторвался от посадочной платформы. Десантно-штурмовой корабль доставил их так близко к бастиону-монастырю, насколько это было возможно без риска попасть в зону действия вражеских зениток. Обгорелые остовы нескольких транспортников Экклезиархии лежали за укрепленным периметром, лишний раз подтверждая правильность решения о пешем продвижении в зону операции. Спешка, с которой терминаторы отправились к Гробнице IV, не позволила подготовить иной способ высадки.
— Итак, мы остались одни, — Кай’ру поднял голову, провожая взглядом медленно растворяющийся в небе «Громовой ястреб». Корабль направлялся в планетарный космопорт, где ему предстояло принимать участие в эвакуации населения вплоть до новых распоряжений Претора.
— Брат, в конце мы всегда остаемся одни, — философски ответил Гатиму.
Претор повернулся к нему, видя, что все Саламандры заняли места в ритуальном круге.
— Возжигай пламя.
Струя из тяжелого огнемёта Гатиму вознеслась над пустырем яркой колонной, напоминающей факел маяка.
— Огонь Вулкана пылает в моей груди, — речитативом произнес Претор.
— Им я смету врагов Императора, — хором ответили они, помещая ладони в пламя. Воины подождали, пока горящий прометий зачернит кончики пальцев латных перчаток, и лишь затем убрали руки.
— Мы рождены в огне и отправляемся на войну, сжимая пламя в бронированном кулаке, — продолжил сержант.
— На наковальню! — взревели терминаторы.
Претор воздел громовой молот и штормовой щит.
— Огненные Змии! Во имя Вулкана — вперед!
Разорвав ритуальный круг, Саламандры перестроились в боевой порядок — Претор шел во главе отряда, остальные сформировали квадрат за его спиной.
Счетчик расстояния на линзах визора Цу’гана указывал, что до бастиона-монастыря осталось десять километров. Территория между ними и целью служила полем битвы между подразделениями Экклезиархии и вражескими отрядами. Война оказалась совсем рядом, терминаторы никак не могли разминуться с ней на своем пути.
Их ждал долгий путь.
Евангелина
В дальнем углу небольшого помещения отец Люмеон беседовал с канониссой Игнацией. Как и сестры-целестинки, принадлежавшие к её личной гвардии, воительница носила серебристый доспех, хотя и более вычурно украшенный. На бедре Игнации, рядом со шлемом, покоился в ножнах древний силовой меч, а с пояса на жемчужных подвесках-чётках свисали кадила, наполненные маслами, и книга священных текстов. Лицо канониссы, покрытое боевыми шрамами, напоминало карту земель, в которых она завоевывала воинскую славу.
Отец Люмеон казался спокойным, но то, как он теребил пальцами ожерелье с аквилой, выдавало внутреннее напряжение.
— Мы можем спрятаться.
Игнация посмотрела на него, сузив глаза.
— В часовне Священного Убежища, — добавил священник.
Канонисса покачала головой. Предложение скрыться прозвучало для неё, словно анафема, воительница планировала выжидать, продолжая бой. Возможно, благодаря подкреплениям в лице космодесантников им удастся прорваться к десантно-штурмовым кораблям.
В припадке раздражения отец Люмеон махнул рукой в сторону Евангелины и образа Сестры Утраксийской. В раке, по форме напоминающей гроб, хранилась фаланга пальца великомученицы, и наиболее истово верующие утверждали, что некая духовная сущность до сих пор пребывает в окостенелых мощах.
— Святыню нужно забрать отсюда, нельзя допустить, чтобы она попала к врагу. Прямо сейчас отступники разыскивают её!
Игнация уже собиралась обрушиться на священника с укоряющими жестами, но тот покаянно поднял руку.
— Наши силы тают с каждой минутой. Скоро никого не останется, и запертые врата ненадолго задержат армии Губительных Сил. Но Адептус Астартес уже близко, канонисса.
Она нахмурилась в ответ, ещё горделивее прежнего.
— Спрятавшись, мы сумеем выиграть какое-то время. Возможно…
Лязгающий грохот, раздавшийся от удара Игнации кулаком в стену, оборвал отца Люмеона на полуслове. Судя по всему, в языке жестов не нашлось подходящего знака, чтобы точно выразить мнение канониссы по поводу его предложения.
Евангелина продолжала молиться, не обратив внимания на громкий звук. Как учили старшие сестры-госпитальеры, она сохраняла спокойствие, обращаясь к душевному равновесию.
«Из гнева вырастает лишь новый гнев. Только смиренный разум способен понять наставления свыше. Из безмятежности рождается истина».
Прежде, чем канонисса зашла ещё дальше, двое воительниц-крестоносцев, явившихся с внешних стен бастиона-монастыря, остановились в дверном проходе святилища, защищенном силовым полем.