Чтение онлайн

— Беги, беги! — подхватила Спорина, торопясь избавиться от Милавы. — Негоже отстать — в первую-то весну! Так и замуж идти отстанешь!

— А ты сестру не погоняй — сама сперва выйди! — вступился за Милаву Брезь.

— Да ну тебя! — с неожиданной злобой огрызнулась Спорина. — С тобой выйдешь!

И она бросилась в избу, куда ушел Лобан с охапкой березы. Спорине не терпелось расспросить его о походе к ведунье — это был ее замысел. Ей стоило немалых трудов уговорить отца просить о помощи Елову, и кроме них двоих об этом не знал никто во всем роду Вешничей, даже мать.

— Ну, что? — взволнованно напустилась Спорина на отца, прикрыв за собой дверь из сеней и с одного быстрого взгляда убедившись, что в избе больше никого нет. — Что она сказала?

— Сказала… —

начал Лобан и запнулся, не пытаясь даже передать темные речи ведуньи. — Вот что дала.

Он вывалил охапку березовых веток прямо на стол, осторожно разобрал их и вынул из груды стебель любомеля. Спорина схватила его, осмотрела, понюхала; сообразив, что это такое, она поспешно бросила его снова на стол, на ее лице был испуг.

— Прибери! — сурово велел ей отец, оглядываясь на дверь. Со двора слышались голоса Брезя, Милавы, матери, брата Бебри, смех и возгласы Бебриных дочек.

— Уж что просили, то и получили, — невольно повторил Лобан слова Еловы. — А коли взяли, так теперь назад не отдашь. Он словом сильным заговорен. Подумай лучше, как его теперь…

Лобан не решился сказать вслух, но Спорина и сама понимала: теперь нужно как-то дать эту траву брату. И хотя почти весь русалий месяц [112] кресень был еще впереди, ей хотелось поскорее довести свой замысел до конца. Спорине некогда было ждать!

Она снова схватила любомель со стола, торопливо огляделась, сдернула тряпку с горшка и завернула в нее сухой стебель. Сунув его в ларь со своим приданым — сюда никто не полезет, — Спорина потерла ладони о бедра, словно хотела стереть следы коварной травы. Но тонкий запах не спрятался весь вместе со стеблем, а продолжал тревожить отца и дочь.

— А ну и пусть! — шепотом, упрямо и вызывающе воскликнула Спорина, отвечая уколам совести и тревоги, терзавшим их обоих. — Пусть! Что же ему, уйти от нас? На чужую дружину родичей променять? И весь век бобылем оставаться, людям на смех, роду на позор! И мне с ним! Мне-то за что? — Лицо Спорины исказилось яростной досадой, копившейся в ней целых полгода. Прядка волос упала ей на лицо, она раздраженно заправила ее за ухо. — У, проклятые! — сама не зная кого обвиняла она. — Полгода хожу сговоренкой [113] , ни почелка [114] , ни повоя [115] , так и поседею с вами, люди засмеют!

— Ну, тише, тише! Услышат! — Лобан обнял старшую дочь за плечи, погладил по растрепанной, ничем не покрытой голове. — Уймись. Теперь-то все на лад пойдет, — утешал он не то Спорину, не то самого себя. Вот увидишь — завтра же Брезь будет с невестой, а там на Купалу [116] и твою свадьбу сладим. К Медвежьему дню [117] уже с двумя внуками буду! Эх, помогите нам, чуры [118] наши добрые!

Поверх головы Спорины Лобан посмотрел в дедов угол и вздохнул. Велесов Сноп уже был давно растерт на зерна, смешан с зерном для нового посева и возвращен Матери-Земле, а без него в избе было неуютно, как неуютно детям без защиты и присмотра взрослых.

Стукнула дверь сеней.

— Чего закрылись, будто зима на дворе! — задорно прокричал голос Брезя. — Не Снеговолок [119] ломится, не Костяник [120] , а сын родной!

Спорина выскользнула из рук отца, торопливо пригладила волосы. Лобан взял со стола ветку березы и стал прилаживать ее под матицу [121] . Спорина кинулась ему помогать, и к приходу Вмалы с лукошком свежих яиц уже вся изба зеленела и благоухала березовой листвой.

Явились Брезь и Милава, со смехом гонясь друг за другом и норовя хлестнуть березовой веткой, в избе сразу стало шумно и тесно. Милава кинулась разжигать огонь в печи, загромыхала железной сковородой. Сегодня она впервые шла вместе с другими девушками-невестами угощать березки, приносить жертвы богине Ладе. Она не просила жениха, как другие, — он у нее уже был. Она думала об Огнеяре, и этим ясным утром Ярилина дня, в день праздника юности и любви, умом и сердцем она верила, что он еще вернется к ней и все будет хорошо. Сегодня она забыла все свои тревоги и сомнения, не хотела их знать. Свежая зелень листвы, яркое солнце обещали ей счастье, и она верила им.

— Батюшка-Огонь, всем отцам отец, всем князьям князь! — бормотала она, стоя на коленях перед глиняной печкой, упрашивая Огонь не погубить самую важную яичницу во всем году. Когда просто так — все удается, хоть князя принимай в гости, а как в рощу идти кланяться Ладе и берегиням — так все из рук валится!

— Да не суетись ты! Хуже пожара! — досадливо крикнула на нее Спорина, когда Милава, неловко повернувшись, ткнула ее в бок деревянной рукояткой сковороды. Сама она ещё три года назад впервые пошла с жертвой в березняк и совсем забыла, как волновалась тогда.

— Не ворчи под руку! — в ответ крикнул ей брат и даже дернул за косу. — Сама не идешь — другим не мешай!

Спорина злобно дернулась от него в сторону, закусила губу, но промолчала. За те полгода, что она была сговорена, но из-за брата ее не пускали замуж, ее родственная любовь к Брезю превратилась в досаду, раздражение, почти неприязнь. Может быть, светлое утро Ярилина дня в избе Лобана омрачилось бы ссорой, но со двора раздалось пение нескольких звонких девичьих голосов:

Пойдем, сестричка, Завьем веночки!

Это девушки Вешничей обходили избы, собирая сестер. Ахнув, Милава заметалась по избе, кинулась то в дедов угол, где ждали испеченные еще вчера пироги, то к ларю, где хранилась рубаха в дар берегиням. Приглаживая на ходу волосы, оправляя нарядную рубаху и вышитый красный почелок на голове, Милава стряхнула еще горячую яичницу в горшок, сгребла в охапку пироги и рубаху и побежала на двор. Брезь смеялся, Лобан и Вмала улыбались ей вслед, ласково качали головами.

— И не оглянулись — и меньшая уж невеста! — со светлым вздохом сказала Вмала.