Чтение онлайн

Выйдя на поляну, Лобан остановился ненадолго, перевел дух. Когда-то он сам, еще подростком, помогал строить эту избушку для ведуньи, но сейчас с трудом верилось, что она сотворена человеческими руками, а не выросла здесь сама собой, как гриб. Ее низкие стены были темны, как еловая кора, тяжелая дерновая крыша поросла мхом, крошечное окошко — в толщину одного бревнышка — смотрело на поляну, как черный глаз того света. До лесной нежити здесь было ближе, чем до живых людей, и живые не ходили сюда без большой надобности. А нужда крепче оглобли гонит.

С самого травеня [103] , с того утра, когда звончевский

воевода попросил Брезя к себе в кмети, Лобан с Вмалой не знали покоя. Едва хворь отпустила Лобана, как Брезь запросился в Звончев. Разными уловками и уговорами подождать его удерживали дома, но сколько же можно тянуть? Брезь перестал заводить разговоры о дружине, но Лобан знал своего сына. Как только он убедится, что отец может справиться со всей работой без него, он уйдет. А родичи вовсе не хотели его лишиться. Были и другие причины, заставившие Лобана тайком отправиться за помощью к ведунье, но все же он не сразу сумел заставить себя шагнуть к крыльцу.

Осенив лоб и плечи оберегающим знаком огня, Лобан направился к избушке. Рослого, здорового мужика с сединой в бороде пробирала мелкая противная дрожь, как несмышленого ребенка в темной пустой избе. Ведунья не любила гостей и встречала их неласково.

Тяжесть мешка с пирогами — последней чистой муки не пожалели! — и берестянки меда придавали Лобану немного уверенности: все-таки не пустой иду. Он шагнул к серому низкому крылечку и тут же отпрянул назад, едва сдержал возглас — со ступенек почти под ноги ему кинулась тускло-серой извилистой стрелой гадюка. Лобана прошиб холодный пот; гадина спряталась в папоротниках под стеной, а Лобан еще долго стоял, то глядя на качание широких зеленых листьев, то обшаривая взглядом крыльцо. Там стоял черепок с молоком, подернутым пленкой, с упавшими хвоинками. «Откуда молоко-то у нее? — мелькнуло в мыслях у Лобана. — Вроде не носили ей… Не от лосихи ли?»

Он еще раз оглядел крыльцо — других змей вроде бы не было.

— Заходи, коли пришел! — раздался из избушки сухой, неприветливый голос Еловы, и Лобан вздрогнул.

Одной рукой крепче прижав к груди поклажу, другой он снова осенился знаком огня, помянул Деда и толкнул влажную, разбухшую от вечной сырости дверь.

В избушке было темно, как в норе, и от темноты казалось очень тесно. Только окошко в стене светилось, как глаз в белый свет. Низко нагнув голову под притолокой, Лобан шагнул за порог, с опаской ступил вниз, на земляной пол; так и казалось, что сейчас под ногой заизвивается что-то живое. Запах сырости и еловой хвои в избушке был даже сильнее, чем на поляне, он словно сгустился и настоялся здесь, в вечной тьме, без солнечных лучей и ветра.

— Дверь прикрой, чай, не свадьбу ждем! — так же неласково приказал голос, и только по голосу Лобан разобрал, в какую сторону поклониться.

Ведунья сегодня была не в духе. Поспешно выполнив приказание, мужик поклонился раз, встряхнул своими приношеньями и поклонился снова, не зная, что с ними делать.

— На ларь поставь! — велел голос.

Глаза Лобана попривыкли к темноте, он разобрал громаду ларя возле самой двери. Он ткнул мешок и берестянку на крышку ларя, там что-то зашуршало, и Лобан поспешно отстранился. Ему, привыкшему к просторной и сухой родной избе, здесь было неловко, тесно и жутко, как в волчьей яме, даже хуже — в яме хоть небо видно.

— Як тебе, матушка! — заговорил Лобан, снова кланяясь и подбирая к животу опустевшие руки. — Помоги моему горю! Ведь…

— Знаю! — бросила из угла ведунья.

Голос ее шел снизу, словно она сидела

на полу, но Лобан не мог разглядеть ее в углу, куда совсем не проникал свет. Да в человечьем ли она теперь облике? — — мелькнуло у него сомнение. Покажись ему сейчас огромная сова с круглыми глазами, он ужаснулся бы, но не удивился.

— Ведь сынок-то мой… — снова начал Лобан.

— Лишнего не говори! — оборвала ведунья. — Боги все знают, а Лес все слышит. Чего от меня хочешь?

— Чего мне хотеть? — Лобан растерянно развел руками. Теперь он уже различал неясные очертания женщины, сидящей на полу. — Одного прошу у богов — в старости покоя, рода продления. Один он у меня. Не он, так и… Девки со двора улетят — кто меня в старости утешит?

— Судьбой и боги не владеют, она ими владеет.

— Чтобы сын мой дома остался — только того и прошу.

— Ну так привяжи за ногу — авось не убежит! — с издевкой ответила ведунья. — Парень молодой, здоровый — кто же его удержит? Да и обещали вы воеводе, что отпустите. Гривну взяли за него!

— Вот мы что надумали, — нерешительно заговорил Лобан. — Женить бы его. От жены, поди, не убежит и к воеводе. А мне бы внуков повидать, пока жив.

Из угла раздался тихий звук, похожий на скрип сухого надломленного дерева, — ведунья засмеялась. Лучше бы бранилась — от смеха ее брала жуть, как будто нечисть и нежить уже опутали тебя невидимой сетью и радуются поживе. Правду говорят — доброго духа вещий человек в ельнике не поселится.

— Мало ли девок? — спросила Елова. — Что лягушек в болоте!

— Мало немало да ведь он не глядит более ни на кого. Все свою прежнюю вспоминает. А неволить — сердце не камень. Сын ведь, родная кровь.

— Кровь… — протянула ведунья, и непонятно было, удовольствие или отвращение вызывало у нее это слово. — Кровь спит, кровь молчит… Приворожить сына хочешь? Сам, своей волей, хочешь ему кровь разбудить?

— А… ведь… — Лобан мялся, но ведунья молчаньем требовала ответа, и он выдохнул, словно в прорубь кинулся: — Да ведь надо род продолжать! Хоть как — коли иначе боги не дают.

— Не тебе знать божью волю! — воскликнула ведунья, и у Лобана упало сердце — не хочет помочь. — Своей судьбы и сам Отец Сварог [104] не знает, а что знает — переменить не может. Откуда тебе знать, в чем судьба твоего сына? Боги у него отняли невесту — может, они ему непростой путь готовят, может, в Кощное владение [105] дух его за ней устремится, тайны ему откроются, станет он вещим человеком, даст ему Велес [106] песенный дар или смертный страх отнимет — и будет твой сын витязем славным, никем не победимым? Он идет дорогой своей судьбы, а тебе только и заботы — дома его держать, возле печки, к бабьему подолу привязать?