Одержимый
Шрифт:
— Я слышал, ты проявила немалый талант к латыни. Должно быть, у тебя такой… одаренный язычок.
Его взгляд пронзил меня насквозь, как и всегда, взгляд охотника, только и ждущего, когда его добыча оступится, совершит фатальную ошибку. Поэтому я промолчала.
— Интересно, зачем такой бедной девушке, как ты, подобное обучение?
Бутылка с вином задрожала в моих руках. Я сжала ее крепче, пока дрожь не унялась. Было так много вещей, которые мне хотелось сказать, которые я могла бы сказать кому угодно другому. Но только не ему.
—
— Совершенно незачем, — повторил он, смакуя слова. — Насколько я помню, твоя мать говорила нечто весьма похожее.
Узловатые пальцы сжимали мое лицо, пока она кричала. Его пальцы. Это то, о чем ты молилась. Это то, чего ты заслуживаешь.
— Я была ребенком, когда умерла моя мать, викарий. Мне неведомо, что она говорила.
— Да, неведомо. — Тогда он улыбнулся, его тонкие губы превратились в ничто. — Но дети ведь вырастают, не так ли? А яблоко, как говорится… — Он позволил тишине закончить фразу за него. Его рука напряглась, и я приготовилась бежать.
Но затем он отступил в сторону, взмахом руки приглашая меня пройти, словно оказывая мне великую милость. Я прошла мимо него без единого слова, сохраняя ровный шаг.
— Передавай мои наилучшие пожелания матушке Агнес, — крикнул он мне вслед. — И будь осторожна, Катарина. Улицы небезопасны для молодых женщин, по крайней мере, пока.
Я не обернулась. Я шла, всю дорогу сохраняя ровный шаг, пока не добралась до дверей монастыря и не проскользнула внутрь. Только тогда я позволила себе прислониться к стене, прижимая прохладное стекло винной бутылки ко лбу, содрогаясь всем телом. Бутылка едва не выпала из моих рук, когда воспоминания о пальцах и пламени впились мне в глаза.
Держись в тени.
Я стала слишком дерзкой, беспечно кокетничала с виноторговцем, думала о своих уроках с Генрихом. Эта жизнь была не для меня, я должна была это помнить.
Я заставила свои руки перестать дрожать, находя опору в темноте монастырских коридоров. У меня была работа. Когда сердце наконец успокоилось, я оставила вино на кухне, а затем направилась на поле за зданием. Солнце уже почти село, и Лайбхен наверняка одарит меня недовольным взглядом за опоздание.
Но когда я снова вышла на вечерний воздух, туда, где ожидала услышать ее нетерпеливое мычание, я ничего не услышала. Даже пчел.
А затем, словно треск, расколовший небо, над коровником пронеслось карканье одинокого ворона.
— Нет… нет, нет, нет. — Я схватила подол платья, приподнимая его, и бросилась бежать через двор. Я врезалась в деревянную калитку, мои пальцы непослушно затеребили задвижку, которая вдруг показалась чужой и упрямой.
Передо мной расстилалось пустое поле. Там, где должна была стоять у забора Лайбхен, ожидая вечерней дойки, была лишь вытоптанная трава. Темные пятна отмечали землю возле калитки — свежая, перерытая почва.
Онемевшие ноги несли меня вперед, разум отказывался осмысливать
Мой взгляд уловил блеск металла. Колокольчик с ее ошейника, наполовину зарытый во взрыхленную землю. Я упала на колени и выкопала его дрожащими пальцами, латунь все еще хранила тепло дневного солнца. Или, возможно, ее шеи. Как давно они ее забрали? Пока я улыбалась в ответ виноторговцу? Пока шла домой, считая себя такой умной за то, что сэкономила монастырю несколько монет? Пока съеживалась от страха перед стариком?
— Она была старой. — Голос матушки Агнес раздался у меня за спиной, тщательно нейтральный. — Изжила свою полезность. Мясник хорошо заплатил, хватит, чтобы купить зерна на месяц.
Я не обернулась. Не могла. Если бы я посмотрела на ее практичное лицо, на ее сложенные руки, я бы могла закричать. Или того хуже, могла бы ударить ее — и тогда меня сожгли бы не за колдовство, а за нападение на невесту Христову.
— Когда? — Мой голос прозвучал хрипло.
— Сегодня днем. Все прошло быстро.
Быстро. Как будто это имело значение. Как будто десять лет верной службы можно было перечеркнуть одним взмахом клинка.
— Вот почему вы отослали меня.
— Я хотела поберечь твои чувства. Я знала, что ты была… привязана к ней.
Я рассмеялась — глухо. Когда это преподобная матушка вообще считалась с моими чувствами? Я знала правду. Она испугалась. Испугалась того, что я могла бы сделать, окажись я здесь, когда она разрушила тот хрупкий мир, который я поддерживала в монастыре на протяжении десяти лет. Не монахиня, а тень. А что происходит с тенями, когда их выводят на свет? Они сгорают.
Я потерла горящие глаза основаниями ладоней. Когда я медленно поднялась, то услышала ее резкий вдох, сопровождаемый хрипом, который появлялся у нее каждую весну во время цветения растений. Гнев, раскаленный докрасна, запылал в моей груди. Мои ногти впились в ладони, когда он захлестнул меня. Я резко повернулась к ней и увидела, как ее глаза расширились, а белки стали совершенно белыми от страха.
Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Выживи.
Слезы защипали глаза, но в ушах эхом отдавались слова матери. Подави это. Держи себя в руках. Оставайся незаметной.
Не находя выхода, гнев погнал меня вперед. Я двигалась. Я бежала, не имея определенной цели. Я позволила ярости вытекать наружу, пока мои легкие тяжело вздымались, а между ребрами пульсировала острая боль, подобная кинжалу.
Я бежала, пока не выбилась из сил, согнувшись пополам, чтобы не упасть. Подо мной были каменные ступени, ведущие в нашу часовню. У меня не было цели, но мои ноги, казалось, всегда вели меня в одно и то же место — к нему.