Чтение онлайн

Я был священником, поклявшимся служить Богу.

Она была женщиной, которая отказывалась вставать на колени в городе, жаждущем увидеть, как она сгорит.

Мы были невозможны.

Я беспокоился не за свою жизнь, а за ее. То, что она была искушением во плоти, что я грезил ее тихим смехом и улыбками, которые мог вызвать только я — это не было ее грехом. Но Епископ посмотрит на это иначе. И никто в Бамберге не посмотрит на это иначе — не как на чистое проявление Божьей любви, коим это являлось, а как на величайший из грехов.

Поэтому

я буду держаться на расстоянии. Чего бы мне это ни стоило, я не стану потворствовать этим желаниям, которые сжали мое сердце, словно рука самого дьявола.

И все же, подобно Томасу, сомневавшемуся в ранах Христа, пока не коснулся их, я ловил себя на том, что мне необходимо прикоснуться к этому невозможному, чтобы доказать себе, что оно реально. Что во всей этой тьме может существовать нечто настолько светлое.

— Прости меня, — снова прошептал я, но на этот раз я не был уверен, кого именно я прошу — Бога, Катарину или, возможно, собственную душу за то, что я собирался с ней сделать.

Потому что я увижу ее завтра, и послезавтра, и каждый день, пока за нами обоими наконец не придет пламя. Я знал, где-то в глубине своего насквозь человеческого сердца, что в конце концов я сломаюсь.

И да поможет мне Бог, я сгорю ради нее, прежде чем позволю им забрать ее.

В этом и заключалось мое истинное святотатство — не в желании, а в уверенности, что, если придется выбирать между моими обетами и ее жизнью, я выберу ее.

Генрих

Моя паства уже собралась на утреннюю мессу — верующие, которые все еще надеялись, что Бог явит милосердие в городе, забывшем значение этого слова. Фрау Вебер сидела на своем обычном месте в третьем ряду, вцепившись в четки так, словно без них ее могло бы унести ветром. Старый Герман тяжело опирался на трость, его губы уже шевелились в беззвучной молитве. А в последнем ряду — Катарина. На мгновение наши взгляды встретились, и я увидел, как в уголках ее глаз собрались морщинки от улыбки, а мое лицо отразило то же выражение.

Я как раз открыл свой миссал, когда огромные двери распахнулись с излишней силой. Генеральный викарий Фридрих Фёрнер ворвался внутрь, словно чумной ветер. Его черная сутана оставалась безупречно чистой, несмотря на вечно висящий над городом дым, а на лице застыла маска благочестивой жестокости, которую я успел возненавидеть. Он провел в Бамберге тридцать лет, служил при трех епископах, и, несмотря на его тщедушный вид, я знал, что он разжирел на страхе толпы.

Я наблюдал, как Катарина съежилась в заднем ряду, побледнев почти до белизны.

— Отец Генрих, — сказал он, и его властный голос разнесся

по церкви. — Его светлость попросил меня прочесть утреннюю проповедь.

Мои руки замерли на алтарном покрове.

— Меня не предупреждали…

— Вы ставите под сомнение авторитет Епископа… снова? — Он улыбнулся, обнажив пожелтевшие зубы. — Уверен, что нет. Только не после вчерашнего… разговора.

Значит, Епископ прислал своего пса полаять на мою паству. Я отошел в сторону с поклоном, который был немногим больше кивка.

— Конечно, викарий Фёрнер.

Он занял мое место у алтаря с явным удовлетворением, его аскетичные пальцы почти непристойно поглаживали аналой. Я встал сбоку, откуда мог наблюдать и за ним, и за своими прихожанами. Я уже видел, как на их лицах проступает страх. Проповеди Фёрнера славились своей способностью заставить даже невинных почувствовать себя проклятыми.

— Дети мои, — начал он, хотя в его тоне не было ни капли тепла. — Мы живем в темные времена. Дьявол ходит среди нас, не как какая-то далекая угроза, а здесь, — он с силой хлопнул ладонью по аналою, заставив фрау Вебер вздрогнуть, — прямо среди нас!

Я заставил свое лицо оставаться бесстрастным, хотя в животе тугим узлом свернулся гнев. Этим людям нужно было утешение, а не еще больший ужас. Им нужна была любовь Христа, а не эти театральные представления.

— Он приходит в знакомых обличьях, — продолжил Фёрнер, возвышая голос. — В соседе, который предлагает вам хлеб, в ребенке, который задает слишком много вопросов, в деве, которая слишком много знает и передвигается в тенях. — Его взгляд встретился с моим через неф, и в нем читалось явное удовлетворение. — Дьявол хитер. Он кутается в доброту… и всегда — в красоту.

Я стиснул челюсти. С таким же успехом он мог бы произнести имя Катарины вслух.

— Но мы — мы, верные слуги Господа — видим его обман насквозь! — Фёрнер широко раскинул руки, его тень растянулась по полу. — Мы знаем, что скверна часто носит маску сострадания. Что те, кто берутся исцелять, на самом деле могут распространять духовный яд по всей нашей общине.

Бедный Герман теперь дрожал, а костяшки пальцев фрау Вебер, сжимавших четки, побелели. Эти люди и так слишком многое потеряли из-за судов. Они потеряли друзей, семью, даже саму способность доверять. И вот стоит Фёрнер, льет кислоту на их раны и называет ее святой водой.

— Дьяволу, — вещал Фёрнер нараспев, — нужна лишь крошечная трещина в нашей вере, чтобы проникнуть внутрь. Всего лишь минутное сомнение, единственный акт неповиновения естественному порядку Господа. — Он выдержал паузу, позволяя словам проникнуть в умы. — И как только он находит эту трещину, он вливается туда, словно дым, заполняя каждый уголок души, пока человек, которого вы знали, не исчезнет, а на его место не придет нечто, носящее его лицо.

Вопреки моей воле, по спине пробежал холодок.