Одержимые злом
Шрифт:
В эту минуту мне почему-то показалось, что Капсукас даже завидовал своему погибшему товарищу. Циранкевич видел в радионите только средство для ведения войны. Он не скрывал своего насмешливого отношения ко взглядам Капсукаса, и между ними часто возникали упорные споры. Впрочем, оттого ли, что они давно знали доводы и возражения друг друга, иди вследствие осознанной ими невозможности прийти к соглашению, диспуты эти велись таким образом, что каждый ученый, не возражая противнику, развивал лишь свои собственные планы с применением радионита.
Циранкевич раскладывал перед собой карту Европы и отмечал на границе
– Это будет прекрасно, - повторял Циранкевич, - прекрасно и величественно! Главное сражение, например, разыгрывается где-нибудь в Китае. Вообразите себе армию в сто миллионов человек, и против нее нашу скорострельную артиллерию, которая будет громить фланги и центр этих несметных полчищ и сносить без остатка их укрепления.
Он умолкал и быстрыми шагами начинал ходить по комнате, воображая себя, вероятно, в центре этой необозримой битвы. И тогда слышался голос Капсукаса:
– Исчезнет проклятие, тяготеющее над человечеством и заставляющее его от колыбели до могилы работать из-за куска хлеба. Братство людей и народов уничтожит всю накопившуюся злобу и ненависть, радионит очистит мир, как тот огонь, о котором говорится в Библии. Все, что есть лучшего у современного человека, является пока только смутно сознаваемой возможностью. Рай не сзади нас, а впереди. Входы его, может быть, и охраняются, но наш радионит разрушит все преграды!
Гул никогда не вмешивался в эти споры. Для него существовала только наука, и когда он уставал от своих вычислений, измерений и опытов, то предпочитал всему остроумную болтовню за стаканом вина. В такие минуты он походил на веселого легкомысленного студента, готового поддержать каждую шутку.
Одна из таких шуток окончилась самым неожиданным образом. Как-то мы засиделись в столовой дольше обычного, может быть, потому, что ночь была ненастная, бурная, и никому не хотелось слушать у себя в комнате печальную музыку ветра, метавшегося по всему зданию. Я обратил внимание Гула на портрет старого аббата.
– Глаза монаха кажутся иногда живыми. Вы не замечаете, что их выражение меняется?
Гул засмеялся.
– В конце концов мы все поверим здесь во всякую чертовщину! Меняются не его, а ваши глаза, и все чудо можно объяснить двумя-тремя стаканами выпитого вина.
– Я говорю совершенно серьезно. Мне кажется, что никто не мог бы сегодня выдержать его взгляда в течение пяти минут.
Портрет помещался против меня и хотя едва выступал из сумрака огромной комнаты, я все время испытывал такое чувство, как будто на меня из мрака устремлен чей-то пристальный взгляд.
– А вот мы сейчас попробуем!
– ответил Гул.
– Осветите лицо этого страшного старика.
Профессор быстро поднялся со своего места и, сделав несколько шагов по направлению
– Не делайте этого!
– сказал я, вдруг чего-то испугавшись и чувствуя, как дрожит моя рука, поддерживавшая фонарь.
– Что за вздор!
– весело ответил профессор и продолжал, обращаясь к портрету:
– Ну-с, почтенный отец-бернардинец, смотрите на меня с такой злобой, на какую только бы вы были способны при жизни!
Я мог поклясться, что глаза портрета обратились к Гулу.
Профессор постоял минуту и вдруг, закрыв лицо руками, вскрикнул:
– Боже мой!.. Он... Ах!
– он зажмурил глаза.
– Они живые!
Мы все, не разбираясь в смысле этих слов, бросились к портрету. Глаз не было! На их месте чернели, как у черепа, два глубоких отверстия.
– Что это: призрак, галлюцинация или, может быть, мы все сошли с ума?
– сказал Гул слабым голосом, наливая себе стакан вина.
Циранкевич схватил со стола нож и одним взмахом разрезал холст. За ним - пустота! На пыльном полу узкого прохода ясно отпечатались следы босых ног.
– Тут кто-то стоял, - вымолвил Капсукас.
– И этот человек смотрел на нас через отверстие, которое он проделал на месте глаз у портрета. Вот, смотрите!
Капсукас указал на отогнутые треугольные кусочки потемневшего холста. Маленькие надрезы были сделаны так искусно, что, закрыв отверстие, мы в четырех шагах не могли заметить никаких повреждений картины.
– Завтра надо осмотреть весь этот проход, - сказал Гул, все еще бледный от волнения.
– Впрочем, я наверное знаю, что мы ничего и никого не найдем в этих стенах, похожих на пчелиные соты. Просто невероятно, продолжал он, внимательно осматривая под галереи, - какую уйму труда затрачивали древние и новые строители этого здания, чтобы всюду иметь уши и глаза, следить за грехом и добродетелью, окружать каждого брата невидимой сетью. Здесь уловляли души, и, видимо, работа эта была чрезвычайно трудная! Ну, пойдемте. С этого дня мы будем обедать в моем кабинете. Поспешите. Циранкевич закончил работу с гелием и аргоном. Нам пора уезжать. Я начинаю нервничать и, кажется, скоро дойду до такого умственного падения, что стану верить в приметы и предчувствия.
– Желал бы я знать, что это за человек, - задумчиво произнес Циранкевич.
– И что ему от нас надо?
– Я догадываюсь, что ему нужно, - ответил Гул, останавливаясь на пороге своей комнаты.
– Он заботится о спасении наших душ. Берегитесь его, господа!
С этими словами профессор запер за собой дверь.
На другой день дождь перестал. Светило яркое солнце, но мощный ветер широкими взмахами несся по равнине, пригибая деревья, опрокидывая изгороди, и с яростным шумом прибоя обрушивался на все непреодолимые препятствия. Я сидел в своей комнате за книгой, когда вдруг услыхал отчаянный крик Гинтараса. Он кричал где-то на дворе, у подножья главной башни. Я бросился вниз, и первое, что увидел, выбежав на залитый солнцем двор, был распростертый на лужайке труп Капсукаса. Он лежал в двух шагах от сырой стены, покрытой пятнами синевато-зеленой плесени.