Одержимые злом
Шрифт:
Любопытство мое было сильно задето, а вечером, несмотря на отвратительную погоду, я пошел на площадь Гедиминаса. Кафе, куда пригласил меня Финнел, принадлежит к числу самых дорогих и роскошных во всем Вильнюсе. Здесь не бывает той суетливой толкотни, как в заведениях подобного рода на соседних бульварах. Войдя в небольшую залу, устланную пушистым розовым ковром, с позолоченной эстрадой для музыкантов, я сразу увидел круглое, сияющее счастьем лицо Сталерюпаса, рядом с ним прямую фигуру Финнела и напротив высокого, слегка - согбенного человека лет пятидесяти. У него были черные вьющиеся волосы, небольшой красивый лоб, резко очерченные, точно подведенные карандашом, брови. Выражение лица было насмешливое и вместе с тем грустное.
– Я давно собирался поехать в Советскую Россию, - сказал Гул после того, как мы обменялись мнениями о качествах вина, заказанного с шумной суетливостью Стадерюпасом.
– Но есть некоторые осложнения, вы знаете о них, и меня пугают ваши расстояния. Россия так огромна, что ее надо изучать долгие годы. Странный, загадочный и еще несложившийся мир, вроде тех материков и морей отдаленных геологических эпох, где силы природы работали с удесятеренной энергией и производили все новые и новые формы жизни.
Гул поднял свой стакан с вином, задумчиво глядя через него на яркий свет лампы. У него, видимо, вообще была манера внезапно прерывать разговор и о чем-то сосредоточенно думать, не обращая внимания на своих собеседников.
Потом ученый начал подробно расспрашивать меня о России, и видно было, что все вопросы он задавал с какой-то затаенной целью, прикрываясь лишь отвлеченным интересом, который у него возбуждала великая страна. Сталерюпасу наш разговор, видно, очень не нравился. Он то и дело пытался вернуться к лечебным свойствам радиоактивных элементов, но Гул отмахивался от него, как от назойливой мухи. Мы просидели до закрытия кафе, и я вместе с профессором вернулся в отель, а Финнел и клайпедский купец, поддерживая друг друга, направились в сторону еврейского квартала и исчезли среди прохожих.
Так началось мое знакомство с человеком, великое изобретение которого, как я теперь наверное знаю, могло бы в несколько дней уничтожить все силы фашистской Германии, накопленные ею в течение многих лет. Радионит Гула действительно существовал, и скрытой в нем силе не могло противиться никакое человеческое сооружение. Правильнее было бы сказать, ничто материальное не могло уцелеть под действием этого адского разрушительного пламени, которое превращало в первобытный хаос, в лучи, исчезающие за пределами нашей планеты, все, что приходило с ним в соприкосновение. Как будет видно ниже, пользуясь изобретением Гула, его джином разрушения, заключенным в платиновые трубки, можно было уничтожить, стереть с лица земли не только любой город, крепость или армию, но взорвать, распылить, превратить в ничто любую горную цепь, будь то Кавказ или Гималаи.
Впоследствии я узнал, что, когда мы сидели в мирном кафе на площади Гедиминаса, небольшая трубочка с радионитом лежала в кармане Гула. Мне становится смешно и страшно, когда я вспоминаю красное и добродушное лицо пошляка Стадерюпаса, легкомысленного и развязного Финнела и между ними этого гения разрушения, который спокойно, маленькими глотками пил портвейн и время от времени дотрагивался рукой до футляра, оклеенного красной сафьяновой кожей, в котором лежало то ужасное, что могло в несколько минут образовать в центре Вильнюса крутящийся огненный вихрь, постепенно углубляющийся в землю, в котором, как в гигантском водовороте, исчезли бы театры, дворцы, каменные громады домов, люди и самая почва...
На следующий день утром ко мне в комнату неожиданно вошел Гул. К моему удивлению, он задал мне несколько вопросов, касающихся моих занятий на родине, спросил, долго ли я предполагаю оставаться в Литве, и, наконец, сказал:
– Так как вас ничто не удерживает в Вильнюсе и, будучи писателем и журналистом, вы хотели бы увидеть как можно больше, то я был бы очень
– Ваше приглашение слишком неожиданно! И потом, я не могу так долго оставаться в Тракае, чтобы вы могли извлечь серьезную пользу из моих уроков.
– Я полагаю, что мне не хватает главным образом правильного произношения, - ответил Гул, переходя на русский язык.
– Как видите, я достиг некоторых успехов!
– Разрешите мне спросить, чтобы облегчить задачу, с какой целью вы изучаете русский язык?
Гул секунду помолчал и потом ответил:
– Может быть, мне все-таки придется поехать в Россию. После Литвы это единственная страна, которой я могу предложить свой труд.
– Как профессор химии?
– Нет, как изобретатель.
– Хорошо. Поскольку я собираюсь ехать в Бирштонас, то ваше предложение не нарушает моих планов. Через одну или две недели я могу быть в Тракае, однако затрудняюсь сказать, сколько времени проживу в вашем монастыре.
Гул был, видимо, очень доволен моим согласием.
– Вы только приезжайте, а там мы сумеем вас удержать, - сказал он на прощанье.
– Телеграфируйте, я вышлю за вами автомобиль.
Он пожал мне руку и направился к дверям, но на пороге остановился и сказал фразу, странного смысла которой я долго не мог понять:
– Какая бы ни была погода, вы поедете в открытом экипаже - непременно в открытом! И, пожалуйста, в предместьях монастыря сидите так, чтобы вас хорошо было видно всем, кто идет по обочинам дороги. С этими словами он вышел из комнаты.
В Тракай я ехал в теплое, пасмурное апрельское утро. Иногда накрапывал мелкий дождь, порывы ветра буйно и весело шумели в вершинах ив и тополей, но, несмотря на тучи и дождь, в этой части цветущей долины реки Нярис уже чувствовалось широкое и свежее дыхание Балтийского моря. Мы ехали в большом автомобиле с откинутым парусиновым верхом. Водитель угрюмый, плечистый малый по временам пристально и внимательно смотрел на меня, держа руку в толстой кожаной перчатке на рулевом колесе. Еще перед отъездом я сразу отметил в лице этого человека какую-то странную, неприятную особенность, но не мог понять, в чем она заключается, пока один из носильщиков, побрякивая полученными мелкими монетами, не крикнул шоферу:
– Ну, Гинтарас, протри хорошенько свой стеклянный глаз, чтобы не вывалить в Нярис багаж и пассажира!
Гинтарас промолчал и плавно тронул автомобиль с места. Через несколько минут, когда мы уже мчались по блестящему от дождя шоссе, он повернулся ко мне и медленно, разделяя слова, сказал:
– Стеклянные глаза тоже имеют свои преимущества!
Я не нашел что ответить на это странное замечание... На пути в Тракай, древнее пристанище католичества, на каждом повороте видишь какую-нибудь средневековую башню с узкими, как щели, окнами, церковь или часовню, украшенную изображениями святых и аллегорических чудовищ. Иногда этим каменным изваяниям не хватает места на стенах, и они, подобно густо разросшимся вьющимся растениям, поднимаются над крышами, оплетают колонны, заглядывают в цветные окна. Рядом с этими остатками исчезающего мира вырос небольшой город, строения которого теснят и давят каменные призраки отдаленного прошлого. Блеснуло озеро, и на широкой глади его я увидел уродливые очертания нескольких разрушенных арок старинного моста, построенного, по преданию, дьяволом. Я спросил Гинтараса об этой легенде.