Чтение онлайн

Весьма фривольное по теплому времени декольте, заманительно сбрызнутое до тошноты приторными духами, оказалось у сыщика перед носом, отчего он невольно чихнул. Очарование набережной и весенней природой ушло, и Андрей опять начал злиться. Но Любава этого то ли не заметила в силу отсутствия тонкости душевной, то ли значения не придала и начала щебетать.

О той же природе, погоде, и что в городе выйти решительно некуда. И сопроводить ее некому. Вот буквально приходится вырываться от матери и сестры, чтобы романтично прогуляться в одиночестве. И съесть пирожных в кафе.

—

Сладкое вредит, — не удержался от колкости Андрей, озирая ее пышные формы.

— Ну, не мне, — на заметила сарказма Котлубицкая. — Иным матронам в преклонные годы да, а нам положено радоваться жизни. А я так юна. И мне нужен надежный кавалер. А вы такой бледный, вы что же, из конторы не выходите? Вам нужна достойная спутница…

И полилось.

Речи Котлубицкой были пенны и широки, как воды весенней Дуньки, но мелки так, что их перешел бы пешком воробей. Андрей, стараясь не пригибаться под весом Любавы, решительно повисшей на его руке, придавал пустому славословию значения не более, чем шуму воды в канализационных трубах. Ладно, чтобы не грубо, шелесту листвы, через которую пробирается кот. Показалось даже, что рядом мелькнула серая шубка Герострата. Жаль, всего лишь показалась.

— Котик? — услышала, что он случайно произнес вслух, Любава. — Где котик? Я люблю котиков. Тогда, на балу, зимой, я так распереживалась из-за несчастных котиков — три дня есть не могла.

Андрей едва сдержался, чтобы не хмыкнуть: если бы Любава не ела три дня, пожалуй, это пошло бы ей только на пользу.

— А вы любите котиков, Андрей Ильич? А девушек… каких девушек вы любите?

Почва становилась зыбкой, но тут как раз показался вход в билетные кассы, и Андрей вежливо с Любавой распрощался, с трудом оторвав ее цепкие пальчики от локтя, и нырнул в темноту конторы с легким запахом пыли и лежалых бумаг.

Кассир в окошке вежливо поднял к нему голову и узнав даже поздоровался. Андрей осведомился, точно ли ближайший рейс «Борта Лунной клятвы» состоится в эту пятницу, но, замороченный Любавой, не поинтересовался больше ничем, кроме цены. Цена впечатлила. Еще год назад Звягинцев бежал бы от нее в ужасе, но сейчас спокойно попросил две самых дорогих каюты. Зачем каюты, если весь рейс длится не больше шести часов, он так и не понял, но билетер настаивал… Ну, может, барышням переодеться нужно, в каютах удобно, по крайней мере. А кассир все не отставал, с доброй улыбкой интересуясь, не помолвку ли Андрей со своей прелестной барышней собрался утвердить.

В первый момент Звягинцев подумал, что прелестной барышней старик назвал Любаву, и едва не зарычал от ярости. Лишь узость окошка помешала схватить беднягу за грудки. Андрей вспомнил, что ярился вот так, расставаясь с Альбиной Божедомко, первой женой, и когда поймал это чувство за хвост, злиться перестал. Зато вспомнил, с какой именно барышней и по какой причине на «Обручальник» собрался. И снова начал звереть. Оттого ответ, что именно с невестой отправляется, грозным рыком таки прозвучал.

Расплатившись, он получил квитки с виньетками, сильно похожие на свадебные приглашения. Ну, хоть не узкие и голубые, как тот конверт от княжича. К квиткам прилагались заверения в почтении, благодарности и даже почему-то пожелания счастья и крепкой семьи от кассира. Старичок едва не прослезился, и Андрей заподозрил, что сплетня скоро из помолвленного превратит его в женатого.

Он буквально выскочил на воздух, которого отчего-то стало не хватать.

Глава 3

Марина не плакала, хотя и сама не понимала, почему. Не было слез. Было всепоглощающее, могильное какое-то отчаянье, была злость на вселенские обман и несправедливость, на старших, доказывавших ей, что ничего страшного не происходит. Даже на Мигелито. Хотя на него Клюева злилась меньше всего. Сложно злиться на того, кому изливаешь душу.

Душа отчего-то рыдала на кастанском. Может, потому что сейчас сопереживание и поддержка друга были необходимы, и подсознательный страх оказаться непонятой требовал достучаться на самом доступном ему языке. А может, короткие, но звучные фразы чужой речи просто лучше отражали мечущиеся рваные мысли.

«Ты ошибался. Вы все ошибались. Или остальные просто врали, а ты и сам заблуждался. Я не нужна ему. Совсем. Та, другая, к которой уходит ночами, — нужна. А я — нет. От меня он хочет избавиться, даже откладывать столь важный шаг не собирается. В пятницу мы взойдем на 'Борт Лунной клятвы», чтобы за ужином устроить показательный разрыв и без того несуществующих отношений. Хорошую идею ты подал: что может быть скандальнее разрыва помолвки там, где их обычно заключают.

Я злюсь, Мигелито. Я так злюсь! На него, на нее, кто бы она ни была, на себя, на саму эту жизнь. Если Андрей думает, что у меня рука не поднимется его ударить, он очень сильно ошибается. Сейчас мне этого больше всего хочется. Даже ладонь чесаться начинает, когда представляю, как влеплю ему пощечину. А раньше считала, что «руки чешутся» — всего лишь фигура речи.

А еще я боюсь. Нет, не того, что все узнают, что мы больше не пара. В конце концов, сколько можно лгать всем вокруг, мы ведь парой никогда и не были. Я боюсь того, что однажды она войдет в его дом. И он ей улыбнется. Так, как никогда не улыбался мне. У него потрясающая улыбка. Ох, Мигелито, какая же у него замечательная улыбка! Как мне жить дальше без нее и без надежды?..'

Письмо, написанное в первый вечер после того, как Андрей объявил о своем решении, так и не было отправлено. Перечитав на следующее утро исписанные аккуратным подчерком восемь листов, Марина пришла в ужас от количества ошибок и твердо решила, что кастанский обязательно подтянет. Вот пойдет к Розе Фернандовне и напросится на факультатив. Все лучше, чем сидеть в конторе, с ужасом ожидая, что сейчас зайдет какая-то неизвестная тетка, и Андрей представит ее как свою невесту. И, наверное, прав Мигелито, пора отказываться от работы и всерьез браться за подготовку к экзаменам.

Все эти разумные мысли укладывались в голове аккуратными стопочками планов, а сердце рвалось на части. Письмо княжичу, хоть и написанное теперь на бельском, не стало менее эмоциональным. И единственным не осталось. Все три дня до злополучной пятницы Клюева отправляла послания княжичу одно другого отчаянней. Больше никому она так и не смогла рассказать о планируемом разрыве.

Дома она сообщила, что в пятницу у них с Андреем намечаются кое-какие дела, связанные с расследованием, так что вернется Марина поздно. И, конечно же, Звягинцев ее проводит, не бросит одну. В общем, никто не удивился, когда, бегом примчавшись с занятий, Марина нарядилась в едва ли не в лучшее свое платье, даже волосы уложила, а не бросила за спину привычной косой.