Чтение онлайн

– Какой памятник?
– тупо переспросил Мурад.

– Мой памятник. Это Кязым говорит.

– Как украли?
– удивился Мурад; в отличие от Кязыма и изменяя своей всегдашней привычке, он, видимо, на этот раз решил не экономить слов.
– Как это его могли украсть? Абсурд! Ерунда какая-то. Это невозможно...

– Украли, украли, не перебивай. Мне плохо... Слушай меня - придется делать новый.

– Но как же так?! Может, его отыскать, в милицию за

явить?

– Не перебивай. Я думал об этом. Искать не имеет смысла. Кто станет искать памятник, незаконно поставленный над пустой могилой?

–

Ну и что же? Разве это осуждается законом? Нет такой статьи в уголовном кодексе. Это частная собственность. Как машина, скажем.

– Бесполезно. А сам я его вовек не отыщу. Мало ли, где можно его спрятать...

– Но кому это понадобилось? Что за странное хулиганство?

– Это не хулиганство, мне мстят за то, что я позволил себе непонятный им поступок. Клянусь честью. Я даже догадываюсь, чьих рук дело. Но ничего. Придется сделать еще один такой. Деньги у меня остались. Почти столько же, сколько я заплатил тебе за первый памятник. Так что заплачу и за второй. Клянусь честью... Как только почувствую себя лучше - начнем... Я им покажу, как отнимать у человека последнее... Они еще увидят, что...
– разговор утомил Кязыма, и он, не договорив, положил трубку и тут же впал в тяжелое забытье. Боль нарастала с чудовищной силой, казалось, сейчас она разорвет грудь и хлынет вместе с кровью наружу, и тогда наступит наконец-то успокоение... Мелкими судорогами боль проходила, пронизывая все существо Кязыма, по его сжавшемуся в комок телу. В забытье привиделся Кязыму сотканный из кровавокрасного тумана сон. Мальчик в липнувших к ногам мокрых штанишках с камчой в руке, а перед ним стройно вертится, завывая, фырфыра - маленькая юла. Мальчик на сельской улочке в красном после обрезания переднике, со слезами не прошедшей еще боли в глазах. Мальчик над убогой могилой матери в окружении братьев и сестер. Небритое лицо исхудавшего, обглоданного житейскими невзгодами отца, заплаканные немногочисленные соседи и родственники, комья красной земли падают на мягкое тело в саване. И чудится - матери больно, в мать кидают эти твердые комья, и они ей причиняют боль. Мальчик широко раскрытыми глазами смотрит, как летят комья в закутанное тело мертвой матери, и не смеет закричать; зажал крик в зубах, прикусил, давится, чтобы не сердить отца, у которого и без них забот по горло. Мальчик не осмеливается даже заплакать, он не знает, понравится ли это отцу, ведь ему ничего не говорили насчет того, разрешается ли мальчикам плакать на кладбище или только сестрам его можно? Мальчик уже постарше, лет девяти, идет пешком в большой город из своего селения, чтобы стать в том городе человеком или погибнуть от голода среди чужих людей...

Настойчивый звонок у двери вернул Кязыма к действительности. Он еле поднялся с кресла, открыл дверь и, теряя сознание, рухнул на руки врачей "Скорой помощи". Ему, уже бесчувственному, сделали укол и решили было сейчас же госпитализировать больного.

– Судя по состоянию - обширный инфаркт миокарда, - изрек молоденький врач, недавний выпускник медицинского института, и, что редко с ним случалось, не ошибся.

Кязым не стал дожидаться, пока его на носилках спустят по лестнице, чтобы отвезти в кардиологический центр, и скончался, едва его вынесли из квартиры, где он прожил, как мог, радостные, и безотрадные свои дни...

Так

как имелась уже готовое, оплаченное место на кладбище в Маштагах, было решено здесь и похоронить Кязыма.

В день похорон у свежезасыпанной могилы стояли Зари-фа, ее муж, Ялчын, Салман, его жена, с которой он развелся - помните?
– внуки Кязыма Кямал и Кямиль, некоторые из близких родственников (после того, как выяснилось, что при жизни Кязым был не таким уж большим разбойником и многие слухи о его состоянии оказались, попросту говоря, гораздо преувеличенными, число родственников, надеявшихся поживиться после смерти старика, резко сократилось) и несколько друзей покойного.

– Ничего тут не поделаешь, - тихо проговорил Ялчын, стараясь придать голосу подобающий случаю печальный оттенок и ни к кому вроде бы конкретно не обращаясь.
– Когда человек не у дел, когда он на пенсии и никто не зависит ни от него, ни от его родных, тогда и на похороны приходит жалкая горстка людей. Эх, что говорить... Такое время, такие люди...
– И он сокрушенно повздыхал.

Никто ему не ответил. Салман и Зарифа были, казалось, искренне подавлены совершенно неожиданной для них смертью отца. Зарифа плакала. Впрочем, на душе ее было пусто, и плакала она скорее по необходимости. Салман как будто мучился, его грызла совесть, он потемнел лицом, был небрит и действительно выглядел как человек, у которого случилось горе... Но жизнь продолжалась, и Салман ни на минуту не забывал об этом. Кямал и Кямиль мрачно молчали, уставившись на мокрую землю, выросшую в холмик под постаментом, где ничего не было написано. Они по молодости лет еще не совсем серьезно и глубоко воспринимали смерть, но мысль о том, что не стало не какого-то человека вообще, а именно и конкретно - деда, ошеломила их.

– Крепкий был старик, - сказал вполголоса один из друзей Кязыма другому. Еще бы долго протянул, если б не эта глупая история...

– На все воля божья, - смиренно ответил второй.

Все слова, сказанные здесь, скользили по поверхности сознания Кямала и Кямиля. Слова всего лишь слова, не стоило в таком месте придавать им слишком большого значения.

За их спинами что-то удрученно проговорил дядя Салман, не забывший, впрочем, понизить свой голос до шепота.

– ...Надо будет выкопать памятник и установить, - шептал Салман, очевидно, их матери, стоявшей рядом с ним.
– Он здесь зарыт, рядом...

Зарифа всхлипнула. Ялчын приобнял ее за плечи, чуть прижал к себе безмолвный жест, что должен был означать - не волнуйся, мол, я здесь, ты вполне можешь на меня положиться, я разделяю твое горе, дорогая...

– Это же надо быть таким болваном, - отчетливо в тишине, зло произнес Кямал, имея в виду дядю Салмана.

– Помолчи, - сказал ему отец сзади.
– Не твоего ума дело.

– Вот уж точно - болван, - с беспредельной болью и злостью в дрожащем голосе произнес Кямиль, имея в виду дядю Салмана.

– Я кому сказал, помолчите, - сердите зашептал Ялчын сыну.
– Это еще что такое?..

Салман стоял, опустив голову, в которой вновь и вновь навязчиво возникала одна и та же мысль: как все нелепо... как нелепо все, что произошло... вся эта история, в какой пришлось ему участвовать - до чего же все нелепо и бессмысленно... Может, и права сестра: действительно - нонсенс...