Чтение онлайн

В первой комнате была мастерская. Стены здесь были завешаны полотнами, на которых, как это и описывал незадачливый лейтенант Костров, «красовались» голые женщины. На других полотнах были нарисованы ангелы с еле заметными крылышками.

Повсюду валялись банки с краской, обрывки материи, старые кисти и винные бутылки, представлявшие, судя по этикеткам, образцы доброй половины бутылочной продукции мира.

— Эти картины находят спрос, — заметив мое смущение, пояснил Зарницкий. — Говорят, что они повышают тонус. Вы не находите, что

искусство рисования родственно медицине, биологии, психологии…

— Вполне возможно, в основе нашего мировоззрения лежит принцип, утверждающий, что все явления в природе и обществе, как бы на первый взгляд не казались контрастными и непримиримыми, связаны между собой и обуславливают друг друга.

— Да? — удивился Зарницкий. На какой-то миг он помрачнел. — Но оставим философию, — предложил он, грустно улыбнувшись, — жизнь такова, что иногда в нее приходится заглядывать с черного хода, хотя он и связан с белым.

Я заметил, что он пьянел, и этот процесс сопровождался у него ослаблением воли.

«Жаль, что он живет в Первом районе, а то взял бы его прямо здесь», — подумал я.

— Пройдемте, — указал он мне на дверь в соседнюю комнату.

Но едва мы переступили порог, как по комнате метнулась женщина. Она судорожно схватилась за штору в тщетной надежде прикрыть себя.

Это была голубоглазая блондинка Эльфи, известная мне из показаний Кострова.

За перегородкой послышался скрип кровати. Я отступил назад, в мастерскую. Зарницкий сделал еще два шага по комнате, потом заколебался, повернул обратно, вышел, закрыл за собой дверь. Он сделал это очень осторожно, словно боясь разбудить кого-то.

По его ошеломленному виду можно было понять, что era механизм «не сработал», где-то произошла осечка.

— Как неприятно, — сказал я, — вошли без предупреждения, не дали знать подруге, что с вами заказчик.

— Подруге? — усмехнулся Зарницкий. — Не беспокойтесь, это одна из моих натурщиц. Она готовилась к сеансу. Хотите, я сейчас начну ее рисовать, и за это время она в вас влюбится.

— В меня? — переспросил я, улыбаясь. — Но ведь я не художник и позировать мне нет никакого смысла.

— О, — возразил Зарницкий, — что может значить художник для таких крошек, когда на каждом шагу попадаются одетые с иголочки капитаны и подполковники.

После выпитого он развязал язык и говорил теперь грубо, вульгарно:

— Она же, если взять ее за плечи или вообще… — и он так смачно прищелкнул языком, что, казалось, на сковородке лопнула жирная колбаса, — чудесная девчонка, не чопорная.

— Может, познакомишь во время поездки? — попросил я.

— Конечно. Не сомневаюсь, что оба останетесь довольны. — И он заговорщически подмигнул мне. — Это вопрос ближайшей недели. Жди Ингу.

От мастерской до кафе

«Будапешт» мы спорили о стоимости работы. Когда Зарницкий назвал цену, я нарочно вступил с ним в настоящую схватку, пока он не уступил.

В кафе мы возвратились, крепко держась за руки. Инга приветствовала нас поднятым бокалом вина.

Выпив еще, шумно расстались, условившись о скорой встрече, как и подобает друзьям.

Возвращались домой молча. Каждый думал о чём-то своем. Начал накрапывать дождь, и мы сели в трамвай.

«Резидент. Контакты с советскими военнослужащими», — вспомнил я надпись Федчука на обложке дела Зарницкого.

Как глубоко и тонко схвачена самая сущность дела, и это в то время, когда о ней можно было еще только догадываться. Теперь раскрыта вся психологическая мастерская Зарницкого, начиная с картин, «повышающих тонус», и кончая Эльфи.

Все последовательно было взвешено и продумано. Это был своего рода театр, на сцене которого Зарницкий чувствовал себя дирижером.

— Я схожу, — услышал я голос Ковальчука. — Немного проветрюсь.

«Марияхильферштрассе, — подумал я, — рядом „Империал“. Пусть сходит. Мешать ему не следовало. Я ведь знал, куда он спешит».

— А я домой…

Придя к Федчуку утром, я доложил ему все обстоятельства встречи с Зарницким.

— Значит, он ловил вас на знании своей внешности.

— И на том, какой я предложу транспорт. Уверен, что предложи я свою машину, все могло бы сорваться. Он очень осторожен и ко всему подозрителен.

— Знает, чего бояться, мерзавец.

Федчук украдкой взглянул на часы, вздохнул и сказал:

— Все «документы» Ковальчука они перефотографировали. Но очень крепко поплатятся, если изготовят по ним справки и удостоверения для своих шпионов, забрасываемых в наши тылы.

— Там есть дефекты?

— Да, разумеется, шпион с такими документами, что с горящей шапкой на голове.

Федчук посмотрел на меня неожиданно потеплевшими глазами…

— Я имел отношение к одной из таких операций в годы войны. Самым неожиданным в ней для меня было то, что шпионом, засланным в наши войска с заданием по добыче бланков солдатских книжек, оказался еврей из западных областей Белоруссии.

Федчук достал термос, налил из него две чашечки кофе, и мы сели за круглый стол.

— Понимаете, — продолжал он, — сидит в ДЗОТе на самом переднем крае пулеметчик, командир отделения, ведет огонь по фашистам, а в удобное время идет в лес, обшаривает карманы погибших, извлекает из них все документы и с помощью тайника переправляет в стан врага. Не случайно немецкая разведка довольно точно реагировала на все изменения в порядке оформления документов в наших войсках.

Я похвалил кофе. Федчук кивнул мне в знак согласия и, прищурив глаза, сказал:

— Когда этот шпион попросился на должность писаря в штабе, мы сочли его просьбу вполне резонной и удовлетворили ее. Тут-то и началось самое интересное.