Чтение онлайн

Наконец, кажется, все продумано и учтено. Согласована и одобрено. Пора действовать.

Кафе «Будапешт», где, судя по заявлению лейтенанта Кострова, Зарницкий постоянно завтракал с десяти до одиннадцати утра, мы с Ольгой начали посещать из осторожности вечером, с наступлением темноты.

В кафе было душно и тесно. Гремел оркестр. Подвыпившая публика главным образом танцевала. Многие женщины и мужчины вели себя настолько вульгарно, что на них противно было смотреть. Однако я сдерживался.

За стойкой буфета стояло несколько девушек. Они

и были объектом моего пристального изучения. Расплатившись и выйдя на улицу, мы вздохнули свободнее. Луна и звезды купались в светлой зеркальной глади Дунайского канала…

В последующие дни наведывались в «Будапешт» до наступления темноты, что избавляло от неприятного зрелища разгула и создавало условия для непосредственного знакомства с девушками, работающими в кафе. В дневное время они обслуживали посетителей.

Наиболее внимательной и любезной к нам была молодая, черноволосая, довольно привлекательная по внешности австрийка, по имени Инга. Ее лицо показалось мне знакомым. Она каждый раз сразу же подходила к нашему столику и подавала меню. Мы брали кушанья, немного напитков, были друг к другу очень внимательны, даже нежны, и это ее, по- видимому, подкупало.

Вскоре после знакомства с Ингой, я пришел в кафе «Будапешт» около десяти утра один, хмурый, расстроенный.

Подбежавшая Инга сразу заметила перемену.

— Где же фрау? — спросила она.

— Поругались, — сказал, я с грустью, — а как крепко дружили…

Инга озабоченно покачала головой. С того дня она усилила ко мне внимание и считала меня в кафе своим клиентом.

Зарницкого я увидел на следующей неделе, как только он появился в кафе.

Я сразу узнал его, хотя на его голове и не было белой повязки.

Резко толкнув дверь, он почти вбежал в помещение и, послав рукой приветствие девушкам за стойкой, сел в уголке между окном, и входной дверью.

К его столику подошла Инга.

— Как дела, художник? — весело спросила она.

В ответ он приподнял руку и щелкнул пальцами, что, по-видимому, означало — «отлично».

Подав ему кофе и пригладив рукой его волосы, она присела к столу. Между ними завязалась беседа.

Наблюдая за ним, я пришел к выводу, что он был пьян. Выпив кофе, он сразу же удалился…

Поселившись, как это и было условлено, в военном городке в Вене, в одной квартире с капитаном авиации Ковальчуком, я не только сам «заразился» коллекционированием картин, но вовлек в это занятие и своего молодого друга.

В результате наша небольшая квартира постепенно наводнялась недорогими натюрмортами и, к моему ужасу, превращалась в миниатюрную картинную галерею.

Как и следовало ожидать, весть о нашей «болезни» быстро расползлась по всему городку.

Теперь я надеялся, что при появлении продавщицы картин жильцы городка препроводят ее к нам и мы сумеем с ней хорошо познакомиться. — А она, в свою очередь, посетив нашу квартиру, получив убедительное доказательство того, что мы, действительно, интересуемся картинами.

Дальнейшие события не

заставили себя ждать.

Однажды, вернувшись домой после работы, я столкнулся с продавщицей картин лицом к лицу в маленьком и узком коридорчике нашей квартиры.

Это была Инга!

Под рукой она держала сверток полотен. Рядом с ней стоял Ковальчук, смешной, растерянный и неуклюжий.

— Здравствуй, Инга, — воскликнул я, пожимая ей руку, — есть так хочется, нет ли у тебя котлет в сумочке?

— А я и не знала, что вы здесь живете, — улыбаясь, заговорила она. — Мне указали на ваш музей древностей, и я пришла пополнить его новыми экспонатами.

— Скажи, пожалуйста, мне ведь и в голову не приходило, что в тебе скрывается величайший в мире талант, после Гойя и Рембрандта.

— Что вы, рисует мой друг, я всего-навсего помогаю ему в гешефте.

— Показывай, показывай, — настоял я, возвращая ее в квартиру, — все великие люди являлись воплощением скромности.

Увидев на диване несколько натюрмортов, уже закупленных Ковальчуком, я постарался прийти к нему на помощь, рассеять его неловкое и все еще заметное волнение.

— О, да ты, как видно, уже разорила моего друга; у бедняжки, кажется, дрожат колени. Ведь ему не приходилось еще питаться плодами, изображенными на полотнах.

Подмигнув Инге, я подошел к буфету, достал бутылку вина, поставил ее на стол.

— Слава богу, у нас уцелела еще бутылка отличнейшего вина, и мы, конечно, разопьем ее за здоровье всех настоящих и будущих мастеров кисти.

Откупорив бутылку, я налил бокалы, и мы дружно выпили.

— У меня, Инга, есть для тебя выгодное предложение, — продолжал я. — Вот с этой фотографии моей матери надо нарисовать портрет маслом. Фотография быстро стареет и тускнеет, а портрет долговечен. И еще есть заказ…

Положив ногу на ногу, Инга деловито вытащила из сумки блокнотик с карандашом.

— Нарисовать место, где я чуть не утонул при ловле форели в бурной реке. Буду теперь молиться дереву, за корни которого удалось ухватиться и таким образом спастись. Не правда ли, капитан?

— Конечно, конечно, майор, — поддержал меня безучастный до сего времени Ковальчук, — сколько бы вы ни покупали картин, вам всегда будет недоставать еще одной, именно той, о которой вы говорите.

Инга вскинула голову. Черные ее глаза на меня смотрели сочувственно.

— Видите ли, я уже говорила, что рисую не я. Все это будет зависеть от художника. Но думаю, что в вашей коллекции картин будет и дерево, на которое вы хотите молиться.

— Но чтобы это было не разорительно, — выдвинул новое условие Ковальчук, улыбаясь, грозя ей пальцем.

Инга достала из сумки помаду, легко провела ею по губам. Тронула пушком из серебряной, пудреницы нос и лоб, поправила волосы. Мельком взглянула в зеркало. Повернулась к Ковальчуку:

— Когда вы научитесь извлекать форели из нарисованного пруда и регулярно ими питаться, то никогда не придете к краху, — смеясь, сказала она.