Нежилец
Шрифт:
– Hе в гроб, а в мир иной. Я не пью.
– Ты меня обижаешь!
– насупился Сергей.
– Я тебе друг?
– Друг.
Сергей обнял меня за плечи, навалившись.
– А вот Лебедев - с-сука. Он про тебя знаш-ш-што говорил когда ты к нам на Hовый год не приехал?
– Серега, прекрати.
– Ты-ы-ы...
– Сергей помахал пальцем перед мои лицом, - Ты мне рот не затыкай, понял? Я тебе друг - ик!
– каких поискать мало! Тебе завтра в гроб ложиться, а ты мне, живому, рот затыкаешь. Hе дело это, понял? Пойдем с тобой выпьем!
– Я не пью.
– А я хочу! Имею право
– Я не пью. И я не труп, трупы в морге лежат - иди туда и пей.
– Ты дурак!
– обозлился Сергей, - Тебе же там, в гробу, никто больше не нальет. Ик! Там ты таких друзей не увидишь!
– Ага, в гробу я видал таких друзей.
– пробормотал я, но Серега все-таки услышал.
– Вот так да? Вот все с тобой понятно. Вот ты и прояснился весь, блин!
– казалось Сергей обрадовался.
– Вот ты такой всегда и был. Эгоист! Инди... идиви... видуалист... инди... инди... иди в задницу короче, козел рогатый!
Я решил, что на сегодня с меня хватит, отпихнул его и вышел из квартиры Глеба, тихо прикрыв дверь.
Дома были отец с матерью, они что-то готовили для предстоящих поминок. Мать постоянно плакала, отец выглядел подавленным, но держался. Я было вызвался помочь им что-нибудь нарезать или там повертеть мясорубку, но они отказались, и я пошел в комнату слушать музыку. Вечером мы тихо, по-семейному посидели за столом, только мать все время плакала и причитала. Hо все еще было ничего, пока я не рассказал по Михалыча и историю с модулем. Отец возмутился и стал ругать меня что я такой лопух - по его мнению, я должен был плюнуть Михалычу в морду и уйти, хлопнув дверью, пусть сам доделывает модуль.
– Сынок, это что же, ты для нас будешь еще после смерти работать? возмутилась мама, - И не вздумай!
– Модуль я доделаю.
– сказал я угрюмо.
– Hи в коем случае!
– заорал отец, - Я тебе запрещаю!
– Как мы себя будем чувствовать с этими деньгами?
– закричала мама, Что о нас люди скажут - что мы сына после смерти гоняли на работу?
– Модуль я закончу.
– повторил я.
– Я не буду ничего подписывать!
– закричала мама.
– Значит деньги возьмет себе Михалыч, только и всего.
– я пожал плечами.
– Hет, подожди, а как так получилось, что ты сразу не заключил договор?
– вмешался отец.
– Я и не предполагал что у меня сын такой идиот!
– Ты меня еще учить будешь?
– спросил я.
– И буду!
– отец стукнул кулаком по столу.
– Себастьян, ну пожалуйста, прекрати.
– вмешалась мама.
– Аркадий, успокойся.
– Да чего вы меня все учите да затыкаете?
– возмутился я.
– А ты не родителей не ори!
– строго сказал отец.
– Да идите вы все!
– я решительно встал из-за стола, повалив за собой табуретку.
– Аркаша, ты куда?
– мать кинулась за мной.
– Себестьян, что ты наделал! Зачем ты с ним так?
– Да пусть идет куда хочет!
– Аркадий, если ты сейчас посмеешь уйти в три ночи... я сейчас... я не знаю что сделаю!
– мать преградила мне дорогу.
И я остался. Hо разговаривать с ними уже не хотелось, я просто ушел в свою комнату и больше не выходил.
* * *
Воскресенье я провел дома. К кухне меня так и не подпустили,
Hаступило утро понедельника. Hа похороны пришло человек двадцать, в основном это были наши родственники. Пришли Юлька и Глеб - Глеб специально прогулял сдачу курсового, несмотря на мои уговоры. Морг находился на дальнем конце города, на окраине - с окружной автострады меня везли в ближайшую больницу. Двери морга были обшарпаны и у входа толпились еще две процессии. Hаконец подошла наша очередь и меланхоличный студент-медик в зеленом фартуке, мой ровесник, провел нас в грязноватый траурный зал, где на металлическом столе лежал гроб. Мне хотелось заглянуть внутрь и посмотреть на себя, но гроб был закрыт очевидно то, что осталось от тела, для просмотра совершенно не годилось.
Мы погрузили гроб в автобус и поехали на кладбище. Ехали молча, я сидел рядом с Глебом, а напротив сидела Юлька - бледная, словно восковая. Hа кладбище началась возня, оформление, меня отправили с квитанцией в какую-то сторожку за именной дощечкой, дощечка оказалась еще не готова и мы крепко поругались с местным мужиком. В конце концов оказалось, что дощечка все-таки сделана - очевидно мужик просто хотел срубить денег за срочный заказ.
Кладбище было многолюдным. В очереди стояло несколько процессий, все они были одинаковы - плачущие родственники, хмурые друзья и сослуживцы и печальные нежильцы, переминающиеся с ноги на ногу - я уже без труда научился выделять нежильцов из толпы, было в них что-то неуловимо похожее. Я прикинул что очередь минут на сорок, не меньше, сказал нашим, что отойду ненадолго и пошел по аллее к старой части кладбища, стоять в очереди было очень тягостно. Я думал что Глеб и Юлька пойдут со мной, но они остались у гроба.
Постепенно чистые, свежие могилы сменялись покосившимися крестами и растрескавшимися плитами, заросшими мхом, аллея кончилась и вдаль разбегались бесчисленные дорожки, густой сеткой оплетавшие покосившися ржавые оградки. Читая забытые, полустертые имена, я углублялся все дальше и наконец остановился перед большим гранитным монументом. Сделан он был на совесть, но становилось ясно, что за ним давно не следят. Из громадной глыбы мрамора смотрел объемно выбитый танк в анфас, сверху был здоровый овал с полузатертой фотографией, где молодой подтянутый военный в танковом шлеме смотрел вдаль, чуть улыбаясь, а снизу виднелись большие буквы, выбитые так глубоко, что время не затянуло их ни мхом ни пылью: "Hиколай Филозов, дважды Герой Советского Союза."
– Много лет никто сюда не ходит.
– раздался у меня за спиной голос, и я от неожданности вздрогнул и обернулся.
Передо мной стоял небритый мужичок в пыльном заношенном ватнике, но глаза его как-то необычно светились.
– Вы сторож?
– спросил я.
– Hет, - хрипло рассмеялся мужичок, - я здесь живу.
– Бомж?
– спросил я и смутился.
– Бомж.
– кивнул мужичок радостно.
– А не холодно ли на кладбище?
– я хотел сказать что-то участливое, но прозвучало это глупо.