Нет
Шрифт:
— Ты думал, гнать площадку — ерунда? Ни черта, брат, не ерунда! По горизонту летать надо уметь. Все движения должны быть двойные — дал, убрал, еще дал и опять споловинил. И упреждать машину надо. Вот она собирается носик опустить, а я не даю, не даю. Видишь? Вот ее влево сейчас потянет, не пускаю. Ухватываешь?
Вернувшись на аэродром и мельком взглянув на расстроенную физиономию Блыша, Хабаров спросил:
— Ты чего?
— Видно, зря я сунулся с суконным рылом да в калашный ряд, — сказал Блыш, — какой
— Правильно. Пока — никакой. Выучишься, будешь нормальным испытателем.
— Уж лучше бы не успокаивали, Виктор Михайлович.
— Хватка у тебя, Антон Андреевич, хорошая. И нахальство есть. Это ж надо было так шарахнуть — с двух семисот пятидесяти до тысячи семисот пятидесяти?.. Пойдет у тебя. Техника пилотирования — отлично, а площадка не в счет.
Хабаров осунулся, похудел. На столе у него выросла целая стопка непрочитанных газет. Виктор Михайлович никак не мог съездить в ателье забрать готовый костюм. Он ничего не успевал. И все-таки был доволен. Дело двигалось. Хорошо двигалось. Заметно!
К двадцатому марта предварительные работы были завершены. График опередили на четыре дня. И Хабаров проспал двое суток подряд.
Отоспавшись, Виктор Михайлович собрался съездить на рыбалку. Договорился со штурманом, приготовил снасть. Перед выездом, сам того не ожидая, позвонил Марине.
— Мариночка, здравствуйте, Хабаров.
— Ой, Виктор Михайлович! Что это вы пропали?
— Да так, дела всякие…
— Вам Павел Семенович нужен?
— Нет.
— Павел Семенович вам не нужен?..
— Скажите мне что-нибудь хорошее, Мариночка. Можете?
— Могу. Только не по телефону. — И тут Хабаров услышал слова, обращенные явно не к нему, а к кому-то, кто был в комнате Марины: — Я же вам сказала, неужели непонятно — Павел Семенович будет после трех. Да. И можете закрыть дверь. Виктор Михайлович, вы не позвоните мне позже — тут сейчас нормальная психбольница, совершенно нет возможности разговаривать? Позвоните?
— Постараюсь, Мариночка.
Но тут явился Орлов, и позвонить Хабаров не успел. Они уехали на рыбалку.
Лед был уже непрочный, ноздреватый, солнце грело во все лопатки, и головастые окуньки кидались на мотыля как сумасшедшие. Они провели на озере два дня. Загорели, помолодели и вернулись домой такими счастливыми, такими свежими, будто за спиной у них не было месяцев напряженной работы, недосыпания, постоянно натянутых нервов.
Сороковка-дублер стояла перед ангаром. Машина была кремово-желтая, сияющая. В лучах предвесеннего солнца на иссиня-белом снегу машина смотрелась особенно четко, как-то празднично.
Хабаров забрался в кабину и разом отключился от внешнего мира. Он принялся проигрывать, репетировать предстоящий полет. Виктор Михайлович двигал рулями, переводил рычаг управления двигателем
По приставной лесенке в кабину поднялся инженер.
— Как дела, Акимыч? — спросил Хабаров.
— Это я у тебя завтра спрошу. Хорошо баян переставили? — спросил Болдин и показал на левый пульт.
— Хорошо, — сказал Хабаров. — Ты график изменения центровки смотрел?
— Смотрел.
— И как?
— Как будто нормально.
Конечно, они тревожились. Человек не компьютер. Сколько успокаивающей, превосходнейшей, обнадеживающей информации ни оседало бы у него в голове, нужно ощущение, нужен еще ровный гул работающего двигателя, и мягкое раскачивание послушно рулящей машины, и чистая реакция летящего самолета на отклонения послушных рулей — вот тогда, и только тогда, человек может поверить до конца: все в порядке.
Накануне первого полета Виктор Михайлович снова позвонил Марине.
— Что ж вы меня обманули, я ждала, а вы не позвонили больше? — сказала девушка.
— Обстоятельства, — сказал Хабаров. — Сегодня я вам тоже не смогу назначить свидания. Завтра могу. Как, Мариночка?
— Завтра я занимаюсь до половины одиннадцатого.
— А после?
— А после мой растущий организм должен отдыхать и не волновать родителей.
— Ясно. А что вы мне скажете сегодня?
— Обязательно — сегодня?
— Желательно.
— Вы хороший, Виктор Михайлович, вы… — И она, видимо, взяла трубку другого аппарата. — Да, слушаю, Павел Семенович вышел… Минут через пять…
— Что через пять минут? — спросил Хабаров.
— Это не вам.
— А мне?
— Ох, позвоните мне лучше домой, завтра вечером. Запишите телефон…
— Говорите, я запомню.
— Вы все телефоны запоминаете?
— Нет. Но ваш запомню…
Наконец Хабаров разогнал сороковку по стартовой полосе, мягко оторвал ее от земли и, осторожно маневрируя, замкнул сначала один круг над аэродромом, за ним — другой. Убрал шасси и сразу почувствовал — машина сделалась послушнее, мягче, податливей. Виктор Михайлович прошел по третьему кругу и неслышно приземлился.
Хабаров выключил двигатели и, прикрыв глаза, слушал тишину.
— Ну что, командир? — спросил инженер.
— Что-то слишком хорошо. Даже подозрительно.
— Подлизывается для начала.
Подъехал Севе. Они вывалились всем экипажем на снег и окружили Генерального. И, прежде чем Вадим Сергеевич успел что-нибудь спросить, Хабаров сказал:
— Летает, Вадим Сергеевич, очень прилично летает.
— А вы говорили…
— Что я говорил?
— Надо то, надо это.
— Не беспокойтесь, я вам еще наговорю. А летает корабль вполне.