Неправедные
Шрифт:
— Уйди от меня!!!
Скинув тут же, прямо рядом со мной, свою чем-то неприятно пахнущую парку, он, заметно шатаясь, поплёлся в свою комнату…
Хлопок его двери стал спусковым механизмом, запустившим новую волну моих рыданий. Я не понимала, откуда берутся слёзы, ведь за последние дни я, кажется, выплакала их все. Но обрушившиеся точно огромным ворохом догадки и мысли выжимали из меня эти слёзы снова и снова.
Я одновременно запереживала, что Ванька всё знает, что ледяная красотка всё-таки бросила его,
Нет, я ошибалась, когда думала, что больше не услышу его голос — наоборот, он, очевидно, навечно застрял во мне…
Я это сказал! Я это тебе обещал! Потому что я выбрал тебя! Не на месяц, не на два, не на год….
Прости меня, мой милый мальчик. Я видела, как тебе больно. Одного взгляда на тебя оказалось достаточно, чтобы с невероятной ясностью осознать это. Осунувшийся, бледный, под переполненными страданием глазами резкие тени — ты казался ещё красивее в эти минуты, невозможно красивым, отчего чувство вины и раскаяние во мне достигли нестерпимых пределов…
Всю ночь я провела словно на хлипком плоту в бушующем океане собственных глубинных страхов. Захлёбывалась, тонула в них… А утром меня, обессилившую, заставил опомниться телефонный звонок.
— Привет, Маришк. Слушай, я тут… в общем, хотел извиниться за вчерашнее. Что-то я вспылил… Но ты тоже пойми меня… Давай встретимся всё-таки, поговорим по-нормальному. Ты какой тортик предпочитаешь?..
Сергей
— Доброе утро… Э-э-э, точнее, вечер…
Звук знакомого «недопацанского» голоса дошёл до моего мозга чуть раньше, чем сфокусировался взгляд.
Я встрепенулся, приподнялся на локтях над заляпанной бордовыми пятнами подушкой, огляделся по сторонам.
— Ну, как бы… добро пожаловать! — Тимонина, почему-то адски бодрая и странно одетая, поставила перед моим носом, над подлокотник дивана, стакан воды. — Ты проспал почти сутки. А вернее, двадцать часов четырнадцать минут.
— Пиздец, — выдохнул я, садясь в постели. И, вылив в себя, глоток за глотком, живительную влагу до капли и чуть ли не выжав стакан, спросил первое, что меня встревожило: — Чё я голый?
— Ты не голый! — заржала Тимонина. — Трусы мы с тебя не снимали!
— Мы? — ещё больше напрягся я.
— Ну, да. Ты что, этого уже не помнишь? Ну… вспоминай!
Тимонина стояла напротив, привалившись к комоду и скрестив на груди руки, пальцы одной из которых держала у себя на растянутых в улыбке губах. На ней болталась почему-то моя клетчатая рубашка, причём, походу, только она.
И тут мои надорванные извилины всё состыковали…
Я вспомнил, как вчера, после событий в клубе, мы с Тимониной отправились гулять. Она сбегала за нашими куртками, я её ждал. Потом зашли в «зелёный», взяли бутылку вискаря и прямо на ходу, без закуски-запивки, его распивали.
Вот
Деревья и столбы затанцевали, мир стал заметно веселей.
Мы шли, обсуждали выступление Лебедя, обоих то и дело разбирал смех. А потом что-то речь зашла про рубашку, и Тимонина сказала, что себе такую же хочет, а я ей такой — давай подарю…
— Кто «мы»? — поняв, что после рубашки мало что помню, ещё серьёзнее повторил я.
Тимонина вздохнула, шагнула вперёд и плюхнулась на диван ко мне.
— У меня мама дома.
Я снова выругался.
— Да не волнуйся ты! Мы же не могли тебя в одежде спать положить. Ты был весь грязный, в крови. — Она покосилась на подушку. — К тому же, мама сказала, нужно посмотреть, нет ли на тебе, то есть, на твоём теле, ещё каких-то, более серьёзных, повреждений… У тебя ничего не болит? Дышишь нормально?
— Да трындец. У меня совесть болит. — Я встал, прикрывшись снизу одеялом, стал взглядом ощупывать комнату, искать шмотки свои.
— А вещи твои ещё не высохли, — пояснила Тимонина.
— Супер. И как я домой пойду? — Я посмотрел на неё возмущённо.
— А ты не ходи домой… — Она тоже поднялась и, опустив глаза, проронила чуть слышно. — Останься у меня, Серёнь. Хотя бы до конца каникул.
— На неделю? — спросил я спустя секунду, отойдя от лёгкого шока. — А как же мама?
— А мама не против.
Я задумался. Не столько над предложением, сколько над тем, что там за мама такая. Если б я притащил в дом девчонку, моя бы, наверное, нас обоих с потрохами сожрала. Она и так всегда орёт, что у нас тесно…
— Ну, так что? — поторопила Тимонина, вглядываясь мне в глаза.
Тут я вспомнил, насколько погано, должно быть, сейчас выгляжу. И воняет от меня наверняка как от бича…
— Можно я в душ схожу?
— Конечно! Пойдём, покажу тебе твою щётку…
Вот так я поселился у Тимониной. Возможно (не возможно, блядь, а точно!), с моей стороны это по-свински, но для себя я решил, что буду использовать её. Не в плане секса — мы не спали, не целовались даже, — просто она нужна была мне, чтобы не думать о Маринке. И чтобы не становиться тем чмом, которым, я знаю, я бы обязательно стал, оставшись наедине со своими мыслями.
С Тимониной было прикольно. Она меня понимала. Днём я учил её играть на гитаре, по вечерам уезжал в город тусить. С Труниным, кстати. Он снова надел маску, с ним стало тоже легко.
Я знал, что он сдал меня. Что, когда Лохматый с пацанами припёрли его к стенке и нужно было либо опровергнуть, либо подтвердить Леськины слова, он выбрал последнее. Наверняка, с тайным удовольствием и пожеланием мне скорейшей мучительной смерти. А потом они все, включая его и Леську, наблюдали за зрелищем в «коробке» сквозь запотевшие окна второго этажа.