Неправедные
Шрифт:
Тут я не сдержалась и, пересев на пол, на корточки, положила голову ей на колени. Мама несмело, осторожно, опустила ладонь мне на волосы. Стала перебирать их пальцами, аккуратно распутывая и наконец-то даря мне ту самую, долгожданную ласку.
—
— Пф-ф! — фыркнула мама. — Даже слышать про него не хочу! Где он сейчас, твой Игорь?! Напыщенный индюк. Нет, он, может быть, и хороший в чём-то… в чём-то своём… Но в нём, как я поняла, нет того стержня… Ну, или прости, он тебя просто не любит… А девушка… Хм… с девушкой сложней. — Тут она приподняла меня за подбородок, заставив посмотреть в глаза. — Но кто сказал, что будет легко? Твой Серёжа за тебя уже поборолся. Теперь твоя очередь. Просто спроси себя, он действительно тебе дорог?
— Да дорог, да, мама, да! — Я поднялась на ноги, встряхнула волосы, запрокинула голову. — Но дорог он мне, или не дорог — разве это сейчас важно?! Он же не простит меня, мам!.. Ты понимаешь? Да и если бы простил — жить ведь вместе мы всё равно не можем пока, у него ещё своя мама есть… всякие дела свои, школа, в конце концов…
— А я не гоню вас прямо сейчас бежать и вить своё гнёздышко! Ты поживёшь в Москве, он здесь… Будет приезжать к тебе по выходным и на каникулах, пока не
— Не знаю, мам! — запричитала я, слоняясь из угла в угол по тёмной, холодной комнате. — Он меня не простит… я боюсь, что он меня не простит, он очень гордый…
— Так, хватит ныть! — Мама встала и зачем-то направилась к окну. — Давай, накидывай куртку, или что там у тебя, и идти проверь это! Прямо сейчас! Все беды в мире от того, что люди разучились друг с другом разговаривать…
Не поняв, к чему она это и для чего отдёрнула занавеску, или просто сопротивляясь постепенному осознанию из-за вновь зазвеневших, как гитарные струны, нервов, я медленно, нерешительно двинулась к запотевшему от маминого дыхания стеклу.
И, только подойдя совсем близко, разорвала наконец невидимую нить между нашими глазами, чтобы взглянуть туда, куда мгновение назад она так внимательно смотрела…
Там, за плачущим окном и забором, в карусели снего-дождя и ветра, на фоне чёрного, непроглядного неба и в слабом свете далёких рыжих фонарей белел едва заметный, если не присматриваться, но такой до боли родной уже силуэт Серёжи.
Он так же, как и я минуту назад, хаотично перемещался, застывал на месте, двигался снова, в обратную сторону, и то и дело выпускал в это беззвёздное небо струйки дыма и пара.
— Беги уже к нему, трусиха, он тебя ждёт…
Конец