Чтение онлайн

–  Может, пойдем на запасной?
– спрашивает Васильев.

–  Нельзя. Горючего в обрез. Идем напрямую. И погода на Шмидте нормальная…

–  Это, по-твоему, нормальная?
– тычет мне последнюю сводку Васильев.

–  Нормальная.

–  И горючего хватит?!

–  Должно…

–  Э-эх!
– только и может вымолвить инспектор.

Вот и зона аэропорта. Снижаемся. Уже показались огни старта, пройдена ближняя приводная радиостанция.

И вдруг гаснут все огни, безжизненно повисают стрелки радиокомпасов. В наушниках молчание… Потом, уже на земле,

узнаем, что на электростанции выбило от перегрузки предохранители, была запущена аварийная электростанция, но и она не выдержала перегрузки… А сейчас - темнота и молчание в эфире. Беспомощно повисли стрелки радиоприборов.

–  На второй круг!
– кричит Васильев, хватаясь за секторы управления двигателями.
– На второй круг!

Пойти на второй круг - значит тут же потерять едва видимую [116] землю. И неизвестно, сколько придется кружить в воздухе. Горючего не так уж много, и вряд ли удастся дотянуть до запасного… Значит, надо садиться! Я отстраняю руку Васильева от секторов и берусь за них сам:

–  Будем садиться!

–  На второй круг!

–  Фары!

–  Есть фары!

Светлые блины фар выхватывают серую ленту проселка, упираются в темную полосу бетона…

За ужином ко мне подходит Васильев.

–  Правильно, командир, что не ушел на второй круг, - говорит он.
– Правильно… Знаешь, за такой полет разрешаю экипажу по чарке… - И заговорщицки подмигивает мне.

–  Есть, товарищ начальник!
– в свою очередь подмигиваю и я.
– Такая уж наша работа.

–  И не сменим мы ее ни на какую другую!
– подхватывает Марк Иванович.
– Ведь так, друзья?

Глава 17. Счастливого плавания!

Как- то с Евгением Николаевичем Нелеповым, представителем Дальневосточного научно-исследовательского гидрометеорологического института, на который мы работаем, оказался я в сахалинском порту Корсаков. Здесь мы познакомились с капитаном порта Борисом Константиновичем Потаповым. Капитан пригласил нас в свой кабинет.

–  Взгляните сюда!
– обратился он к нам, указывая на карты с данными долгосрочных прогнозов ледовой обстановки.
– С каждым днем льда становится больше. От Погиби он наступает на Советскую Гавань и Шахтерск, от Охи - на мыс Терпения и на мыс Анива. Наступает, закрывая пролив Лаперуза. А кругом идут корабли, запрашивают обстановку, наиболее безопасный курс. Что я им могу дать? Только долгосрочный прогноз вашего института! А мне нужно знать ледовую обстановку на каждый день, на каждый час! Где выход?

–  Евгений Николаевич, мы летаем через Анивский залив…

–  Понял!
– перебивает меня Нелепов.
– Будет вам карта ледовой разведки, Борис Константинович! Даже две - [117] утренняя и вечерняя. Только как вот доставлять их? От аэропорта до вас несколько десятков километров!

–  А сбросить в порту нельзя?
– отвечает вопросом Потапов.

–  Куда?

–  Ну хотя бы на крышу. Там есть площадка для наблюдения.

Мы поднимаемся на крышу порта. Площадка большая - больше палубы любого корабля.

–

 Будем сбрасывать сюда!
– заверяю капитана.

–  Ну, уж коль вы так покладисты, окажите еще услугу. К юго-востоку от мыса Крильон застряли корабли. Вывести бы их, а?

Назавтра вступает в силу наш словесный договор: корабли выведены, карта ледовой разведки подготовлена. Фома Симонович связывается с вахтенным радистом порта Корсаков:

–  Корсаков, я - борт сорок один семьдесят семь. Приготовьтесь к приему карты ледовой обстановки. Через час будем у вас.

–  Борт сорок один семьдесят семь, вас понял. Ваши координаты?

–  Сто восемьдесят миль юго-восток от вас.

–  Понял. Завтра в восемнадцать ноль-ноль ждем вашего прибытия.

–  Не завтра! Сегодня! Через час! Поняли?

Длительное молчание в ответ.

–  Понял. Вы находитесь в ста восьмидесяти милях от нас. Ждем завтра в восемнадцать ноль-ноль. Конец!

–  Погоди!

Фома даже вспотел от злости, торопливо выстукивает снова:

–  Я - самолет. Со скоростью сто восемьдесят миль иду к вам. Усек?…

Теперь наши полеты приобретают не только научное значение, но и практический смысл. Постепенно моряки все больше и больше ощущают нашу помощь и обращаются с различными просьбами.

Идем Татарским проливом. Впереди по курсу два корабля преодолевают тяжелое ледяное поле, а неподалеку, всего в нескольких милях, широкая лента чистой воды. Наверное, ее не видно с кораблей, и они продолжают сражаться со льдами, пробираясь на север.

–  Поможем?
– оборачиваюсь к Нелепову. [118]

–  Обязательно!
– отвечает он.
– Потеряем десяток минут, а корабли выиграют сутки.

Разворачиваюсь на корабли. Штурман Вадим Петрович Падалко определяет их место и рассчитывает курс выхода. Фома вертит ручки приемника в надежде услышать судовые радиостанции, но они молчат. И неизвестны их позывные.

Снижаюсь и прохожу под кормой головного корабля.

–  «Приамурье», - читает Вадим Петрович.
– Порт приписки - Владивосток.

А Фома уже вертит ручки передатчика, настраиваясь на судовую волну.

–  «Приамурье», я - борт сорок один семьдесят семь. Ответьте для связи. Прием.

–  Самолет сорок один семьдесят семь, я - «Приамурье». Что имеете ко мне?

Фома передает микрофон Падалко.

–  «Приамурье», я - сорок один семьдесят семь. Берите курс двести сорок градусов. Придерживаясь разводьев, войдете в широкую полынью близ берегового припая. Дальше будете следовать по ниласу вдоль припая.

Длительное молчание, потом голос в телефонах:

–  Я - «Приамурье». Кто вы такие? Почему даете рекомендацию?

–  Я - самолет ледовой разведки, - отвечает Падалко.
– Борт сорок один семьдесят семь!

–  Вас понял…

И нам видно, как «Приамурье» круто забирает влево, за ним следует второй корабль. Мы ложимся на свой курс и продолжаем прерванную разведку. А вскоре в телефонах звучит уже знакомый голос:

–  Борт сорок один семьдесят семь. Я - «Приамурье». Иду рекомендованным вами курсом. Выход вижу. Большое, большое спасибо!…