Чтение онлайн

Надеваем наушники и включаем рации.

Руководитель полетов Николай Лукьянович Сырокваша сообщает нам условия посадки.

И вот уже видна желтая цепочка мерцающих светлячков. В свете фар проплывают нагромождения торосов, за ними открывается ровная полоса укатанного снега, освещенного огнями старта.

Пока идет разгрузка, захожу к радистам в их маленький фанерный домик. От них узнаю, что станция отдрейфовала еще на сто пятьдесят километров. Вот почему ошибся штурман! И не будет попутного ветра, как предполагал Борис и на что втайне надеялся я.

Запаса горючего едва хватит на обратный путь…

…Вчера ночью прилетел начальник полярной авиации Шевелев{29}, а с ним начальник летной инспекции Аэрофлота Васильев. Васильева я вижу впервые. Что хорошего может дать эта встреча, если летная инспекция для нас, пилотов, как ОРУД для шоферов на дорогах: малейшее нарушение установленных правил Наставления или многочисленных инструкций, о которых и не слышал и получай взыскание!…

Сегодня Шевелев и Васильев летят с нами, а у нас, как назло, на борту десяток бочек бензина и солярки. Бензин наш, а солярка - для СП. Бочки, расставленные и пришвартованные по бортам по всей длине фюзеляжа, наверняка [113] заинтересуют Васильева. А что я ему отвечу? Как объясню, почему полетный вес на полторы тонны превышает максимально допустимый? Что иначе нельзя, что это Ледовитый океан, что расстояния…

Мои опасения оправдались. Васильев, едва выслушав доклад о готовности к полету, поворачивается к бочкам:

–  Что это такое?

–  Груз. Соляр, товарищ начальник!

Васильев проводит рукой в перчатке по бочке:

–  Почему пахнет авиационным бензином?

–  Не знаю… - пожимаю плечами.

–  Та-ак, - тянет Васильев, а я уже подумываю, не взять ли мне свой походный чемоданчик да не уйти ли с самолета, пока он не высадил меня за нарушение святая святых - за превышение загрузки. Ведь задаст же он вопрос о ней!…

–  Занимайте свое место, командир, - говорит Васильев.
– Я сяду на правое сиденье.

Он придирчиво следит за всеми моими действиями.

Увеличиваю наддув двигателей. Самолет начинает разбег по бетонной дорожке и легко отрывается на середине полосы.

–  Хорошо взлетел, - одобрительно говорит Васильев.
– И вслед за этим: - Какой полетный вес?

Вот он, коварный вопрос! Почему бы не задать его на земле? Я оглядываюсь на Марка Ивановича, который сидит за моей спиной, ища поддержки. Но он лишь улыбается: выкручивайся, мол, сам, как знаешь.

–  Около девятнадцати тонн… - обреченно отвечаю Васильеву.

–  А оторвался легко.
– И, указав на Шевелева и себя, снова спрашивает: - А сколько же с нами?

–  Около двадцати тонн будет, - отвечаю не задумываясь.

–  Вот как?!
– смеется Васильев.
– Неужто мы с Марком Иванычем на всю тонну тянем?

–  Не на тонну, но… Все-таки начальство везем!… Запас горючего не помешает!

–  Ох хитрец!
– восклицает Васильев.
– Начальством прикрываешься?
– И тут же оборачивается к Шевелеву: - Марк Иваныч, надо будет официально узаконить этот полетный вес. В таких полетах меньше нельзя. Как думаешь?

–  Давно прошу об этом вашу инспекцию!
–

отвечает [114] Шевелев.
– Да никто не хочет брать на себя ответственность, а летчикам вот так - выкручивайся!

–  Ну-ну, уж и с претензиями!… Дай до Москвы добраться - утвердим!

Неторопливо текут часы полета. Включаю носовую фару. На ее световой луч нанизываются гирлянды снежинок, а то вдруг расплывается в стороны белая стена облаков. Когда облачность обрывается, внизу видно море - фосфоресцирующие гребешки волн среди бездонного мрака.

Каждые полчаса радист передает полоску бумаги со сводкой погоды на СП: низкая облачность, временами туман…

Приступаю к снижению. Самолет, пронизывая толстый слой облаков, стремительно несется к поверхности моря. Внизу, растворенные в молоке облачности, мелькают огни старта…

Васильев вместе с Шевелевым уходят знакомиться с лагерем, а мы приступаем к разгрузке. Вскоре на борту остаются только взятые нами бочки с бензином - прибавка к основному запасу топлива на обратный путь.

–  Что за бочки?
– спрашивает Васильев, возвращаясь.

Пока я раздумываю, что ответить, на выручку приходит Дима.

–  Пустую тару вывозим!
– беззастенчиво врет он.

–  Ну-ну… - Васильев смотрит на меня, на механика, снова на меня.
– Хорошо. Только осторожней на взлете: начальство везете и… опять же пустую тару!…

Дима скромно отступает за мою спину.

В полете Фома вновь передает мне листки со сводками погоды на побережье.

Все порты закрыты. Принимает только Певек, но мы идем на мыс Шмидта.

–  Объясни, командир, почему мы идем на закрытый Шмидт, а не в открытый Певек?
– - обращается ко мне Васильев.

–  В Певеке коварный микроклимат: может в одну минуту закрыть. И горы. А с посадочными средствами плохо. На Шмидте они лучше. Не сможем сесть там, тогда у нас есть запасной - Певек.

–  М-м-да, - вздыхает Васильев.
– Уравнение с одними неизвестными!

–  Как и в каждом полете, - вступает в разговор Шевелев.
– Такая уж работа у наших летчиков! [115]

Васильев не отвечает. Он склонил голову к окошку и заглядывает вниз. А там все та же темная поверхность океана, взлохмаченная штормом…

–  Горючего хватит?

–  Должно.

О том, что Дима потихоньку перекачивает горючее из бочек в фюзеляжные баки, Васильеву не говорю.

–  Спасательные средства есть?

–  Да.

–  А пользоваться ими хоть умеете?

–  А как же? Это наша работа.

–  Работа!
– вдруг вскипает Васильев.
– Наказание, а не работа! Сколько еще лететь?

–  Час.

–  Погода на Шмидте?

–  Все та же: высота пятьдесят метров, видимость пятьсот, морось.

Инспектор встревожен, вновь и вновь перечитывает сводки погоды, посматривает на бензиномеры. Их показания, наверное, расстраивают его вконец: нетрудно подсчитать, что в баках горючего на полтора часа… Правда, он не знает, что еще на час полета есть горючее в бочках. Но и этого негусто…