Чтение онлайн

— Подвинься, — сказала я.

— Сама подвинься. Ты с бельём — тебе сподручнее.

— Я с бельём — мне, наоборот, сложнее, гений.

— Тогда стой и жди, пока пройду я.

— Я тут вообще-то живу!

— Я тоже. Со вчерашней ночи — особенно близко к телу.

— Ещё одна шутка про вчера, — прошипела я, наступая, — и я задушу тебя этой наволочкой, и вся страна будет аплодировать стоя.

— Обещания, обещания, — выдохнул он, наступая в ответ.

Мы оказались нос к носу. Бельё между нами. Воздух, как

всегда в радиусе двух метров от этого человека, мгновенно загустел до состояния «дышать теперь опционально».

И тут случилось то, что случилось.

Мы потянулись друг к другу. Одновременно.

Не он ко мне, не я к нему — оба, в одну и ту же секунду, как два магнита, которым осточертело притворяться разнополюсными.

Бельё рухнуло на пол грустной белой кучей.

Его пальцы зарылись мне в волосы, мои вцепились в его футболку, и наши губы встретились ровно на полпути — голодно, зло, с тем же незакрытым счётом…

— О, бельё! — раздался жизнерадостный голос Гарика, который вырулил из-за угла с пустой корзиной и затормозил, медленно сканируя композицию: я, Макс, гора простыней на полу и наши руки в местах, далёких от стирки. — Ой. Вы… уронили.

Он наморщил лоб, честно пытаясь сложить два и два. Два и два упорно не складывались.

Гарик решил не рисковать единственным, что у него работало без перебоев, — добродушием.

— Я попозже зайду, — дипломатично сообщил он. — Стирка подождёт. Вы тут… поднимайте.

И удалился, явно гордясь, что так тактично разрулил неловкую ситуацию.

Мы стояли среди рассыпанного белья, тяжело дыша.

— Думаешь, понял? — спросила я.

— Гарик? — Макс усмехнулся. — Гарик до сих пор уверен, что детектор работает на честном слове.

— Детектор и работает на честном слове.

— Вот видишь. Значит, Гарик умнее, чем кажется.

Вечер вылета прошёл для нас спокойно.

Народная любовь после танго и после «химии года», утёкшей в сеть быстрее, чем продюсеры успели выговорить слово «эксклюзив», работала надёжнее любого иммунитета.

Теперь уходили по одной паре — продюсеры, почуяв, что зритель распробовал вкус крови, растягивали удовольствие, как жадный ребёнок последнюю конфету.

На этой неделе детектор недосчитался одной пары: тех двоих, что весь сезон так старательно сливались с интерьером, что я, каюсь, забыла об их существовании ещё на первой неделе.

— А это кто? — честно спросила я у Макса, когда их провожали под грустную музыку.

— Без понятия, — так же честно ответил он. — По-моему, он Костя. Или Слава.

— Их представляли в первый день.

— В первый день я смотрел только на одну. На ту, что глядела на меня, как снайпер намишень .

Я пнула его под столом — чтобы не зазнавался. Внутри, совершенно неуместно, потеплело.

Семь сталошестью .

Снежана с Гариком,

разумеется, остались. На сцене Снежана держала Гарика за руку и смотрела в камеру глазами женщины, чья великая любовь прошла огонь, воду и медные детекторы. Гарик смотрел в камеру глазами человека, который всё ещё не до конца понимает, на что подписался, но честно улыбается, потому что велели.

Проходя мимо меня к своему месту, Снежана улыбнулась — тепло, почти по-сестрински. Так улыбаются тому, чьё место уже мысленно заняли и даже переставили мебель.

— Береги его, Никусь, — шепнула она ласково. — Пока можешь.

«Пока можешь» мне очень не понравилось.

— Внимание, шесть пар! — Артур возник в финале вечера, свежий и беспощадный, как прогноз дождя на единственный выходной. — Вы прошли страх, страсть и высоту. Пришло время…глубины .

За его спиной на экране вспыхнула тёмная гладь огромного бассейна — с конструкциями, уходящими куда-то вниз, в синюю муть.

— На следующей неделе мы ныряем! — провозгласил он. — Испытание на задержке дыхания. Вдвоём. Под водой. Там, дорогие мои, нельзя ни поспорить, ни сострить, ни даже толком закричать.

Зал загудел.

Снежана позеленела примерно в цвет будущей воды и схватилась за волосы, как за единственное, что у неё в этой жизни осталось.

Гарик, наш поплавок, наоборот, заметно приободрился — впервые за вечер ему пообещали стихию, в которой он не утонет по техническим причинам.

А я ждала.

Ждала, что Макс, как обычно, наклонится к моему уху и выдаст что-нибудь невыносимое — про то, что подышит за меня, что глубина — его стихия, или ещё какую-нибудь наглость, от которой я привычно захочу егопридушить .

Он молчал.

Я покосилась на него.

Макс смотрел на экран — на эту синюю муть, уходящую вниз, — и впервые за всё шоу на его лице не было ни ямочки, ни усмешки, ни единой заготовки. Челюсть напряглась. Кадык дёрнулся.Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, толкнув его локтем. — Ты чего притих? Обычно к этому моменту ты уже отпускаешь три остроты и одну угрозу.

—Берегу , — отозвался он, не отрывая взгляда от воды. Голос ровный. Слишком ровный. Я этот тон знала наизусть — сама им на вышке врала про «тон слоновая кость».

И вот тут я, гроза реалити, специалист по чтению чужих лиц, с удивлением поняла, что впервые за три недели чего-то про Максане знаю .

Что-то, что пряталось под всей этой наглостью. Что-то, связанное с тёмной, уходящей вниз водой.

«Чудно , — подумала я, переводя взгляд с напряжённого лица Макса на синюю муть экрана. — Просто глубоко, мокро и совершенно неожиданно чудно. Кажется, на этой неделе нырять придётся не только вводу ».