Не мой формат
Шрифт:
— Я не боюсь, — сказала я. — Я профессионально настороженно отношусь к замкнутым тёмным пространствам, населённым людьми в гриме, которым платят за то, чтобы меня пугать. Это называется здравый смысл.
— Это называется боишься.
— Я, между прочим, пишу про вещи пострашнее, — огрызнулась я. — Я пишу про монтаж. Я видела, как из доброй женщины двумя склейками делают истеричку. После этого никакой человек в латексе меня не напугает.
— Угу, — сказал Макс. — Поэтому ты уже три минуты держишься
Я опустила глаза. Я держалась за его рукав.
Я отпустила рукав с достоинством королевы, отпускающей перила эшафота.
— Это, — сообщила я, — было исключительно ради картинки.
— Конечно, — сказал он, и в голосе впервые за утро мелькнула не насмешка, а что-то мягче. — Держись рядом. Я серьёзно. Темно, актёры, толкотня — разделимся, кто-нибудь навернётся. Идём вместе, решаем вместе. Я тебя не брошу.
— Какая забота, — сказала я. — С чего вдруг?
— Логистика, — ответил он. И, помолчав, тише: — И не только.
Я не успела придумать, что на это ответить, потому что стальная дверь за нами с лязгом опустилась, свет погас, и нас сожрала темнота.
Внутри было хуже, чем я готова была признать вслух.
Темно — по-настоящему, не «приглушённый романтический свет», а так, что собственную руку видишь только воображением.
Где-то капала вода. Где-то скрипело. Где-то — и это было особенно мило — кто-то методично точил что-то железное обо что-то железное.
— Загадка, — раздался из динамиков бесплотный голос. — «Я говорю без рта и слышу без ушей. У меня нет тела, но я оживаю с ветром. Что я?»
— Эхо, — сказали мы с Максомодновременно .
Где-то впереди вспыхнул тусклый зелёный указатель — путь открылся. Я даже не успела возгордиться нашим интеллектуальным единством, потому что слева, совсем близко, раздался треск.
Знакомый, нехороший треск. Электрический.
Из темноты выступил Актёр.
Я пишу его с большой буквы, потому что он того заслуживал: метра два, лицо в потёках, в руке — электрошокер, который он включил так, чтобы между контактами проскочила синяя искра.
Очень убедительная синяя искра.
Где-то в глубине дома взвизгнули. Потом ещё раз. Потом чей-то голос отчаянно заорал: «Я снимаюсь! Слышите?! Выпустите меня, я снимаюсь!» — и я поняла, что прямо сейчас, в этой темноте, кого-то из двенадцати пар вычёркивают из списка.
Не голосованием. Просто человек решил, что любовь и приз не стоят вот этого конкретного латексного господина с искрящейся палкой.
Я бы его поняла. Я сама была близка.
Актёр сделал шаг. Шокер затрещал ближе.
И вот тут я перестала быть журналистом, скептиком, грозой постановочной романтики и автором десяти язвительных колонок.
Я стала просто человеком в
Я дёрнулась назад и врезалась в Макса.
Дальше всё случилось быстро и одновременно очень, очень медленно.
Его рука обхватила меня поперёк живота, и я невольно вогнулась, потому что его ладонь легла точно туда, где под тонкой тканью уже начинал гореть живот.
Тепло его тела просачивалось сквозь мою рубашку, и мне показалось, что я таю прямо у него в руках.
Вторую руку он выставил вперёд, заслоняя нас обоих, и шагнул так, что между мной и треском оказался он. Весь. Целиком. Стена.
— Я держу, — сказал он мне на ухо. Низко, ровно, без капли той отрепетированной лёгкости. — Не дёргайся. Я тебя не отпущу.
И страх — вот что унизительно — никуда не делся. Он просто… сместился.
Перестал быть про Актёра и стал про то, что я чувствую спиной всё его тело. Каждый сантиметр.
Что его рука лежит у меня поперёк живота, удерживая, и ладонь у него горячая даже сквозь ткань.
Что его дыхание шевелит мне волосы у виска.
Что сердце у него под моей лопаткой бьётся быстро — быстрее, чем у человека, который «просто следит за реквизитом».
Актёр затрещал шокером прямо перед нами.
Я вжалась в Макса сильнее, до глупого, до конца, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом его рука на моем животе чуть сжалась, а бедро, прижатое к моим ягодицам, неуловимо подалось вперед. Я услышала его сдавленный вдох — не от страха, а от сдерживаемого усилия.
— Ника, — сказал он. Не «Соболева». Ника. — Посмотри на меня.
Я повернула голову. Он наклонился.
В кромешной темноте я не видела почти ничего — но его лицо было так близко, что я различала и щетину, и ту самую ямочку, которой сейчас не было, потому что он не улыбался.
Он смотрел на мой рот. Я знала это, хотя не видела. Чувствовала — кожей, той самой, что весь страх перевела в совершенно другое топливо.
Я уже представляла, как его губы коснутся моих, как он будет меня целовать здесь, в этой темноте, и эта мысль была настолько сладкой и запретной, что я чуть не застонала вслух.
Если бы он сейчас наклонился ещё на сантиметр...
Треск отдалился. Актёр, выполнив свою смену по нагнетанию, удовлетворённо растворился в темноте искать новую жертву. Где-то впереди снова загорелся зелёный указатель.
А мы стояли. Вжавшись друг в друга. В темноте, где не было ни одной видимой камеры. Где не для кого было играть.
И всё равно не отпускали.
— Путь открыт, — сказал наконец Макс. Голос у него был хриплый.
— Открыт, — согласилась я. Мой был не лучше.