Не имей сто рублей...
Шрифт:
— А ты смотрела вещички из 97-го после того, как мы попали в 44-й? — поинтересовался муж.
— Ты знаешь, как-то не до того было. Вспомни, нас тогда как раз расстрелять хотели. Ну, а потом я совсем обо всем этом забыла. Только вчера вечером до них руки дошли, так что понятия не имею, как они выглядели сразу после перехода.
— Да уж! Действительно, тебе было от чего позабыть обо всем на свете, — пробурчал Сережа и добавил, помолчав, уже более миролюбиво. — Так что же мы имеем? А все то же. Возможно, на восстановление нашего гардероба, как и функций организмов, просто подействовала энергия перехода. И где мы в данный момент
— Двигаться дальше, — пожала я плечами. — В любом случае, сидя здесь, мы вряд ли что узнаем. Только надо на всякий случай переодеться.
Ну, начали мы переодеваться. А потом снова пить чай. А после складывать вещички, и в этом процессе поняли, что уже успели проголодаться, так как времени было уже половина первого, а завтракали мы довольно рано. Так что пришлось прямо тут же обед готовить. Дурацкая ситуация! Уже полдня прошло, а мы почему-то сиднем сидим на месте! И Сережка к тому же дуется. Есть от чего распсиховаться!
Мы уже доедали суп, когда ветер донес до нас какое-то отдаленное пение. Люди!!! Но, памятуя о первой встрече с бойцами Коновалова и Петренко, мы не рискнули сразу же бросаться на шею, а решили потихонечку рассмотреть, что за люди, что делают, может, и год установить. Оставив Саню с вещичками, мы с Сережей, для которого общение с военными разведчиками явно не прошло даром, кустами и буераками стали пробираться в сторону доносившегося пения.
Оказалось, это женщины сгребали сено на лесной прогалине. Их было трое, у каждой — деревянные грабли. Вряд ли такое орудие труда можно назвать типичным образчиком сельскохозяйственной техники 1997-го года, но во многих деревнях, в особенности отдаленных, ими пользуются до сих пор. Также ничего определенного не говорила и их одежда. Обыкновенные ситцевые платья, слегка помятые и полинявшие, у двоих — на головах косынки. В таком «прикиде» запросто могли щеголять как наши прабабки, так и современницы. А пели они не какую-нибудь Наташу Королеву, а «Ой, не втер ветку клонит…» Да уж! Только и оставалось, что затаиться в кустиках да ждать, может, скажут чего о текущем моменте. Потому как выскакивать из лесу с вопросом: «А не подскажете ли, который нынче год?», показалось нам все-таки рискованным.
А они все сгребали и сгребали, благо поляна была достаточно большой. Меня уже стало ощутимо клонить в сон.
— Галю, у цябе газета е? — вдруг пронзительно спросила одна из них.
— Е, бяры тамака у торбе, Тамара!
И Тамара вдруг борзенько отправилась в нашу сторону. У меня аж дух заняло! Но только не доходя метров пяти она остановилась и стала копаться в чем-то, лежавшем в кустах. Послышался треск разрываемой бумаги, и Тамара удалилась дальше в кусты. Хорошо хоть, не в нашу сторону. Судя по звукам, доносившимся не только до нас, но и, пожалуй, до ее подруг, у нее шел весьма творческий процесс очистки организма.
А мы-то хороши, разведчики сраные! Не заметить торбы, лежавшие под самым носом!
Наконец довольная и счастливая Тамара снова вернулась к своим товаркам и прерванному занятию, а мы по-пластунски, на брюхе поползли к заветной торбе.
Торба как торба. Из домотканой дерюги. Правда, шевельнулось нехорошее подозрение, что таких в наше время даже в глухих деревнях уже нет. Но мы не теряли надежды, лихорадочно перетрясая ее содержимое в поисках заветной газеты. Ну, вот она! Разворачиваем, и … на нас с
— А, может, это просто старая газета? — сама не веря в это, спросила я шепотом у Сережи.
— Нет, к сожалению. Понюхай, краской пахнет. То есть может быть, она и не сегодняшняя, но и не такая старая, как хотелось бы. Максимум неделя-две. Взгляни, и бумага не желтая, а достаточно белая, если можно так сказать о ее сером цвете.
— И что будем делать?
— Ну, в первую очередь вернемся к Саньке, — как всегда, Сережа прав!
Ребенок понял все сразу по нашим кислым физиономиям. Скверно. Даже совсем. Предстояло решить сразу же две задачи: во-первых, не попасться на глаза местному населению, по крайней мере до утра следующего дня, когда мы собрались вернуться обратно в 44-й. А во-вторых, разобраться, почему же мы снова не попали в наш 97-й. Причем постараться сделать это до возвращения.
И тут, наконец, мою бедную голову осенило!
— Сережа! Какие мы идиоты!
— Тоже мне, новость!
— Нет, я в конструктивном плане! Я, кажется, поняла, почему мы снова не туда попали!
— Ну и ?! — оживился муж.
— Из какого года мы попали в 44-й? Из 92-го. Так?
— Ну, да!
— А почему мы, идиоты этакие, решили, что из 44-го попадем сразу в 97-й, минуя 92-й? И это после всех твоих исследований!
— Да уж! — Сережа почесал затылок. — Действительно, дурака сваляли! Слушай, а в котором часу мы из 92-го попали в 44-й?
— Не знаю. Но это не так страшно, по Солнышку определим. Вспомни, когда ехали, оно уже село, практически стемнело, были густые сумерки.
— Ты права. Нужно засечь сегодня время наступления темноты, набросить еще минут пяток на сокращение времени светового дня за те дни, что мы были в 44-м, и получим время перехода. Жаль только я не знаю, есть ли там довольно стабильный участок.
— Так завтра узнаешь, — снова пожала я плечами.
— В смысле?
— Спросишь у своего заместителя и воспитанника Коновалова.
— Точно! — хлопнул себя по лбу гениальный физик. — Совсем запутался! Мы же завтра опять в 44-м будем! А ты получишь возможность еще немного пообщаться с Бартоном!
— Сережа! Ну что ты такое городишь?!
— Ничего. Хорошая погода, — буркнул он и принялся регулировать что-то в механизме передачи своего велосипеда.
Так вот и получается, что, чем интенсивнее мы стремимся обратно, в наш родной девяносто седьмой год, тем дальше от него уезжаем. Хорошо хоть, что на этот раз далеко от озера не отъехали, будто чувствовали что-то. А я еще с пеной у рта утверждала, что сидя здесь, мы ничего нового не узнаем!
Как ни странно, остаток дня и ночь прошли без неприятностей. Через некоторое время за бабами с граблями приехал мужик на подводе и повез их куда-то, но мы тем не менее соблюдали предельную осторожность. Это было не так уж и сложно, поскольку Сережка продолжал дуться на меня, я, осознавая всю несправедливость ситуации, подавленно молчала, а неугомонный ребенок пребывал в растерянности. Правда, похоже, лимит неприятностей на сегодняшний день был исчерпан. Оказалось, время наступления темноты составляет 21.45, следовательно, мы прибыли в 44-й год где-то в 21.50 — 22.00. Что ж, попытаемся еще раз!