Насморк
Шрифт:
– Никто из них не владел итальянским?
– Никто. Перехожу к незначительным деталям. Чтобы погибнуть, не следует страдать диабетом.
– Это еще почему?
– Никто из жертв диабетом не страдал. А те пятеро диабетиков, которые были среди ревматиков, направленных Стеллой в Неаполь, вернулись домой целехонькими.
– Как это объясняли ваши эксперты?
– Не знаю даже, что вам сказать. Они рассуждали об обмене веществ, об ацетоновых телах, которые могут служить противоядием, но другие специалисты, не столь, быть может, блестящие, зато более добросовестные впрочем, это только мое впечатление, - оспаривали
– Состоятельные, одинокие, пожилые, принимали серные ванны, все атлетического сложения, аллергики, не знали итальянского?
– Да. Принимали одни и те же лекарства против аллергии, в том числе и плимазин.
– Что это?
– Антигистаминный препарат с примесью риталина. Риталин - это хлористо-водородная соль ацетилированного фенилальфаниперидила. Одна из составных частей плимазина - пирибензамин снимает аллергическую реакцию, но вызывает сонливость, затормаживает рефлексы; тем, кто водит машину, приходится принимать его с добавлением стимулятора - риталина.
– Вы еще и химик!
– Сам принимаю это много лет. Каждый аллергию отчасти сам себе врач. Плимазин - швейцарский препарат. В Штатах я принимал тамошний его эквивалент. Итак, плимазин. Но тот, с насморком, Чарльз Деккер, тоже принимал плимазин, а ведь ни один волос не упал с его головы... Постойте!..
Я замер с полуоткрытым ртом как идиот. Барт молча глядел на меня.
– Они все лысые...
– наконец выдавил я.
– Лысые?
– Начинающие лысеть. Подождите! Да. У Деккера тоже проявилась тонзура на темени, однако - ничего.
– Зато вы не лысеете, - заметил Барт.
– Что? Ах да, я не лысею. Это недостаток? Но раз с Деккером ничего не случилось, хоть он и начал лысеть... Впрочем, какая может быть связь между облысением и приступом безумия?
– А какая - между безумием и диабетом?
– Вы правы, доктор, это запрещенный вопрос.
– Неужели вы пропустили эту их особенность - облысение?
– Тут, знаете ли, дело обстоит так. Мы продифференцировали множество тех, кто погиб, и сравнили с множеством тех, кто возвратился из Неаполя невредимым. Эта деталь, конечно, всплыла. Сложность заключалась в том, что обнаружить лысину наверняка можно лишь у покойника: уцелевшие могли скрывать, что носят парик. Человеческое самолюбие в этом вопросе чертовски чувствительно, и невозможно дергать каждого за волосы или пристально разглядывать чью-то шевелюру. Для точного диагноза потребовалось бы отыскать косметическое заведение, где такой человек заказал парик или прибегнул к подсадке волос, а на это у нас не было ни времени, ни сил.
– Вам это казалось таким существенным?
– Мнения разделились. Некоторые сочли это пустяком - если среди пациентов Стеллы были люди, скрывавшие, что они лысеют, какая тут связь с трагической судьбой остальных ревматиков?
– Допустим. Но раз вы обращали внимание на состояние их волос, что именно вас поразило минуту назад?
– Корреляция
– Знаю. И что же?
– Ничего, кроме того, что все жертвы лысели и не делали из этого тайны, в то время как среди уцелевших имелись и лысые, и люди с нормальными шевелюрами. Меня вдруг осенило, что у Деккера была плешь, только и всего. Мне показалось, будто я напал на горячий след. Такое ощущение охватывало меня не раз. Поймите, я так влез в это дело, что мне стало мерещиться. Я вижу духов...
– О, это уже похоже на наитие, одержимость, на тайное заклятие. Духи... А может, в этом что-то есть?
– Вы верите в духов?
– вытаращил я глаза.
– Может, достаточно того, что верили они? Как по-вашему? Допустим, в Неаполе практикует какой-то прорицатель, который охотится на богатых иностранцев...
– Хорошо, допустим!
– Я заерзал в кресле.
– И что дальше?
– Можно предположить, что он с помощью разных трюков, приемов пытается завоевать их доверие, скажем, даром дает им некий чудодейственный тибетский эликсир, а на самом деле - наркотическое снадобье, чтобы подчинить их своей воле, заверяет, что это снадобье исцелит от всех недугов, - и вот из сотни таких людей десять или одиннадцать, приняв по легкомыслию в один прием слишком большую дозу...
– Ага!
– воскликнул я.
– Допустим. Но тогда итальянцы о чем-нибудь подобном слыхали бы. Их полиция. Впрочем, распорядок дня некоторых жертв мы изучили так тщательно, что нам известно, в котором часу они выходили из гостиницы, как были одеты, в каком киоске и какие газеты покупали, в какой кабине на пляже раздевались, где и что ели, какую оперу слушали, - так что подобного "гуру" мы могли упустить в одном-двух, но не во всех случаях. Нет, ничего такого не было. Да это и правдоподобно. Итальянского они почти не знали. Неужели швед с высшим образованием, антиквар, почтенный предприниматель ходили бы к итальянской гадалке? Наконец, у них на это не было времени...
– Как убежденному, но не побежденному мне полагается еще один выстрел!
– поднялся Барт со своего кресла.
– Если они клюнули на какой-то крючок, который их осторожно подсек, то это был крючок, не оставлявший следа... Согласны?
– Согласен.
– Итак, "это" брало их в порядке частном, интимном, индивидуальном и вместе с тем мимоходом. Секс?!
Я помедлил с ответом.
– Нет. Вероятно, некоторые из них заводили какие-то связи, но это совсем не то. Мы изучили их жизнь столь тщательно, что не пропустили бы таких значительных факторов, как женщины, эксцессы, связанные с ними, или посещения домов свиданий. Тут, очевидно, должен быть совершенный пустяк...
Я сам удивился последним своим словам, поскольку до сих пор так не думал. Но Барт подхватил:
– Пустяк с летальным исходом? Почему бы и нет? Нечто такое, чему предаются по тайному влечению, старательно скрываемому от окружающих... И при этом мы с вами подобного, может, и не стыдились бы. Возможно, только известную категорию людей разоблачение подобной страстишки компрометировало бы...
– Круг замкнулся, - заметил я, - вы вернулись в сферу, из которой изгоняли меня, - к психологии.