Направление - Берлин
Шрифт:
Залевский лежал, скорчившись, полузасыпанный землей. Войтек ощупал его, перевернул на бок. Тот был еще теплый… Впрочем, припекало солнце. Капралу показалось, что жилка на шее у Збышека слегка пульсирует. В нем теплилась жизнь, как тиканье в часах, когда их встряхнешь. Надо забрать его. Войтек взвалил безвольное тело на спину, придерживая за свесившуюся руку. Вскинул его на себя, опершись о ствол поваленной вербы, как мешок с зерном. Оно казалось невыносимо тяжелым. Войтек чувствовал, как теплая кровь из рассеченной щеки
От берега уже отваливала последняя лодка, а Бачох все еще продолжал стрелять. Оставаясь на валу, он поливал врагов из своего «Дегтярева», меняя позицию.
– Михал, – крикнул Наруг, с трудом распрямляясь. – Помоги, браток!
Но двое уже выскочили из лодки и помогли капралу дотащить безвольное тело, они брели в камышах, шумно разбрызгивая воду, пока ни свалили ношу на мокрые доски.
Бачох подал свой пулемет, уцепился за нос лодки и с трудом забрался в нее, так как вода уже доходила ему до груди.
Камыши за ним сомкнулись.
Еще один солдат прыгнул в реку. Продолжая плыть, он сбросил с головы каску, но никак не мог справиться с намокшей шинелью. Он уже почти уцепился за борт рукой, его подхватили под локти и стали подтягивать, когда автоматная очередь полоснула его по спине, так что кровь фонтаном ударила изо рта… Товарищи выпустили его, и тело сразу же скрылось под водой, и та, омыв раны, только слегка порозовела.
– Быстрее! Дружно! – командовал капрал, подгоняя гребцов.
Их обволакивала сгущавшаяся пелена дыма, висевшая над руслом Одры, подобно траурной вуали.
Немецкая артиллерия била вслепую. Солдаты пригибались, когда по воздуху со зловещим шумом проносились тяжелые снаряды, падая в воду. Поверхность реки неожиданно вздыбливалась стеклянными горами, лодка кренилась, но упорно продолжала плыть дальше.
Высокий берег был в дыму. На нашей стороне пылал подожженный вражеским обстрелом лес. Усиленные эхом, среди деревьев непрерывно прокатывались взрывы.
С огромным облегчением чувствовали они, как их хлещут по лицу сырые стебли камышей, как шуршит лодка по песчаному дну. Выскочив на берег, солдаты ухватились за борт и вытянули плоскодонку на сушу.
– Возьмите его, – распорядился Острейко, – сердце у него бьется, я слышал. Его оглушило, как рыбу, но он выживет.
Неумело, но заботливо солдаты подняли Залевского, обвисшего у них на руках. Уложили на шинель и тяжело побрели по заливному лугу. Так возвращаются шахтеры на рассвете, сплевывая черную от угольной пыли слюну, когда внезапный обвал помешал им вытащить из-под рухнувшего угольного пласта своих товарищей.
В блиндаже, где размещалось командование полка, горели две лампы. Полковник сидел за столом, перед ним возбужденно расхаживал, словно собираясь бежать к своим солдатам, капитан Поляк.
– Задачи
– Задача выполнена, – поднял голову командир полка. – Немцы открыли огонь из всех батарей, обнаружили свои огневые точки. Это нам и требовалось. Подготовь списки особо отличившихся для представления к награде.
– Нет! Не могу!.. Не буду этого делать…
– Что случилось? Чего ты взбесился?
– Они заработали другие кресты. И остались на поле боя…
– Сколько погибло?
Поляк стремительно повернулся, его широкое лицо исказилось гримасой боли и внезапного гнева, словно он только теперь понял, с какой целью его рота была брошена первой.
– Четырнадцать.
– А раненых?
Капитан Поляк сорвал с плеч плащ-палатку, скомкал ее и в бешенстве швырнул на землю.
– Двадцать шесть!..
– А ты успокойся! Думаешь, мне их не жалко? Но ведь кто-то должен был это сделать. Вот цена, которую пришлось заплатить, чтобы завтра тысячи таких парней, как они, могли переправиться. Они переправятся без потерь.
– А вы знаете, сколько у меня народу осталось?
– Знаю. Поэтому, прежде чем подбросят пополнение, вы пойдете во втором эшелоне.
Капитан оперся руками о стол, его тень навалилась на сидящего полковника.
– Какой еще второй эшелон?
– Во втором эшелоне, чтобы передохнуть.
– Да вы что, товарищ полковник! Когда до Берлина осталось всего несколько километров, вы хотите перебросить нас во второй эшелон? У меня раненые не уходят в санчасть… Я вас очень прошу, не надо мне никаких крестов, дайте нам первыми войти в Берлин!
Он, видимо, был крайне возбужден, так как поднес к козырьку всю ладонь, – по-русски.
Полковник только кивнул головой в знак того, что все понимает и его просьбу принял к сведению.
Он долго следил за колеблющимся брезентовым пологом, пока тот не застыл неподвижно. Немецкие орудия одно за другим умолкли. Вокруг ламп кружились мелкие лесные мошки. Опаленные, они неслышно падали на развернутую карту.
Полковник потер пальцами воспаленные веки. Потом подошел к выходу. Глубоко вдохнул душистый аромат хвои и молодой листвы. Громкое кваканье лягушек из окрестных болот сливалось с далекими пулеметными очередями.
Он поднял голову. На востоке облачками светящихся снежинок мерцали знакомые звезды. На западе, за стеной леса, что-то вспыхивало, озаряя небо. Немцы все время были настороже; время от времени вверх
взмывали ракеты.
Неожиданно до него донесся громкий гул моторов. Он прислушался. Где-то на большой высоте шли эскадрильи бомбардировщиков – шли на Берлин.
– Это наши, – уверил его адъютант, задирая голову, – везут немцам подарки.
– Вот так, хотя и медленно, вершит свой суд история. Война возвращается туда, откуда разнесли ее по миру…